Secret that he keeps 0.0.

      Вечно этот Джон смотрит на меня так, словно от этого зависит чья-то жизнь. Сперва он говорит, чтобы я забил на это дело, потом — какого хрена мы вообще сюда притащились. Он психует, крутит в руках телефон и каждые три секунды смотрит на дверь: не идёт ли Шон с каким-то мужиком из «Eyeball Records».       Это пустое помещение — геометрично правильная картонная коробка, заставлена хламом. Дым раскуренного косяка полупрозрачной дымкой витает вдоль гладкой поверхности стола, как туман над Темзой, чёрт его дери. Вдоль стола — ряд стульев, они идентичны, как волосы на голове, и полупрозрачный воздух с приторно-сладким привкусом палёных резиновых колёс очёртывает непонятные силуэты: люди, сидящие друг возле друга и склонившие голову, — всё это растворяется, как только Джон толкает меня в спину: — Сядь там, или я смою твою шмаль в унитаз, — говорит он, тыкая на подоконник.       Нет, Джон смотрит на меня так, словно я обязан ему жизнью, причём, не только своей. Он просто магнитом всякое дерьмо притягивает. Не кури, не бухай: три бутылки за раз — это много, или ты хочешь, чтобы я снова вытаскивал твою задницу из всякого дерьма? Нет, спасибо, Джон. Опять лажаешь во второй партии, какого хрена ты притащился пьяным? Встань в восемь, напиши три песни, тащи свой зад на репетицию. Нет, меня не будет, я в Мексике. Какого хрена? Это я у тебя спрашиваю: какого хрена ты до сих пор не уладил вопрос с релизом? Нет, меня не волнует твоя учёба, хорошо, завтра в девять. Огромная, как сам горизонт, надпись на мозгах: не опоздай, и я понимаю, что уже половина девятого, когда поломанный будильник верещит на весь дом. Слушай, Джон, говорю я сам себе, свесив ноги с подоконника, от тебя не осталось ничего, что можно было терпеть. — Я слышал, тебе Уэй к себе пристроил? — говорит он, и я давлюсь от неожиданности: что, прости? — Ты теперь типа с ними, так ведь? Отличный выбор, Фрэнк, — говорит. — Какого хрена? Ты намекаешь на то, что я вас киданул? — Я уже давно понял это, — он говорит: — Открой окно, здесь дышать невозможно. — Нет, послушай, я думал, ты давно забил на это дело. Если ты думаешь, что вся эта возня с перезаписью возродит группу, я огорчу тебя, — я высовываюсь в окно, чтобы выбросить окурок куда-то в клумбу, и прикидываю, что этот туман не скоро выветрится. — Покажи мне огромную толпу фанатов, которые скандировали бы, разукрасив рожи и набив на груди знамя с логотипом. Это всё — в пустоту. — Нет, Фрэнк, – он снова оглядывается на дверь, — дело не в этом. Если что-то не понятно, нужно идти от противного. Это всё равно что барахтаться в луже, в целом море вязкой слизи. Всё это забавляет до тех пор, пока не надоест, и ты думаешь: что, чёрт возьми, я делал всё это время? Валялся в грязи, братан! — Ты... ассоциируешь это с лужей дерьма? — я недоумевающее смотрю на него и понимаю, к чему он клонит. — Нет, просто это одинаково затягивает, — констатирует Джон. — Слушай, там, внизу, никого нет?       Я снова высовываюсь в открытое окно, чувствуя, как всё горло дерёт от привкуса травы, и киваю Джону: никого нет, пусто, старик. Если что-то не понятно, нужно идти от противного. В точности наоборот. Если вам говорят не шаркать ногами — делайте это в два раза громче. И так каждый раз. Когда просят не шуметь во время лекции, не орать под окнами или не бросать окурки в горшок с африканскими фиалками — это миссис Браун. Каждый раз, когда какой-то долбанутый кореш говорит, что всё, чем вы занимались, — бесполезная лужа дерьма, отвечайте ему: — Это было весело. Веселее, чем я ожидал. Спасибо, приятель.       Теперь — время на размышление. Джон смотрит на меня, нервно сжимая в руках телефон и какую-то папку с бумажками: его брови сжались в одну полоску от удивления, губы — тоже. Шон, Тим, Джон, даже Нил, сессионщик, – все они как один всё время подразумевали то, о чём говорит Мак-Гир. Это в миллиард раз хуже, чем чувствовать себя беспомощным ребёнком-сопляком, которому сказали, что Санты не существует. Им не нужны разговоры. Им не нужна группа. Им вообще ни хрена не нужно, кроме самих себя. Это — чувство долга, говорю я себе. Это всё нужно только для того, чтобы чем-то заполнить свою пустую жизнь.       Когда стеклянная дверь внезапно открывается, заходят Шон, Тим и ещё два мужика, которые, по идее, сотрудники «Eyeball Records», я чуть не сваливаюсь с подоконника. Саймон радостно машет какими-то бумажками и с объятиями бросается на Джона: — Да! Чёрт побери, старик, мы заключили грёбаный договор!       Ставлю двести баксов: они заплатили им, стали на колени, всё что угодно. — Начинаем с понедельника: всё будем переделывать, всё, совершено всё, бля! — восклицает он. – Сначала — все сольные партии. Твои, Фрэнк. Потом — бас, ритм, ударные, всё это, в общем. — Хорошо, — я киваю и делаю вид, что внимательно смотрю на договор с печатью. Всё расплывается. Буквы, точки, цифры — совершенно всё, я ни хрена не вижу. — А потом? Что потом?..

***

— Ты ведь шутишь, да? — говорит Рэй, и его голос звучит более чем напряженно. — Мы ведь не будем записывать всё это в один день, да? Скажи, что ты пошутил. — Нет, — отвечает Уэй, — твои партии — сегодня. — Что у вас там? — Майки нависает над Рэем, пытаясь разобрать мелкий почерк. Он поправляет скосившиеся очки и таким же непонимающим взглядом вопросительно смотрит на Джерарда: — Это как? Сегодня, что ли? — А что такого? Ебать, мне иногда кажется, что мы с разных планет! — он выхватывает у них из рук несчастные бумажки. – Это не я придумал, — говорит. — Это не я составлял график. И не мне решать, когда и в каком количестве записывать партии.       Только не на ухо. Только не туда. Не орите, мать вашу. Рэй скрестил руки на груди и локтем толкнул Майки в бок — он сделал то же самое. — Забастовка? — Оборонная позиция. — Хрен с вами, — отвечает Джерард. Парень за стеклом звукоинженерной, Джефф, - он что-то показывает Уэю, и тот кивает. — У нас есть несколько часов.       Несколько часов. Как минимум, два с половиной часа, которые я проведу здесь в полусознательном состоянии, разглядывая потолок. Зачем я притащился сюда — и сам не знаю. — Ну что, можем начинать? — ещё один человек втягивается в этот процесс — их здесь целая куча: пишущие, продюссирующие, корректирующие звук и орущие: «Твою мать, ты не скороговорку рассказываешь!», «Выше бери, выше!» или «Тон пониже, придурок!». — Благословляю тебя, Рэй! — ободрительно говорит Майки, хлопая его по плечу. — Не облажайся, дружище!       Когда все они исчезают в звукоинженерной, я снова чувствую себя центром Вселенной. Маленьким астероидом, вокруг которого вращается весь мир. Самое лучшее ощущение в мире — быть камнем. Быть кучкой горных пород — значит сохранять свою невидимость и неприкасаемость. Камни не предъявляют претензий, камни не орут и не возмущаются, они вообще ничего такого не делают. Спросите, чего ещё такого невероятного в них. Камни не умирают — они наблюдают за вами, находясь на самой земле. Нужно всего лишь родиться каким-нибудь бриллиантом или рубином — и все тут же вас полюбят. Тяжёлым бесформенным булыжником валяться где-то в саду или на дне Атлантического океана с кучей водорослей на голове — не суть, вам будет одинаково комфортно в этом мире. — Нет, стоп! — это Джерард, он орёт так, что его голос слышно сквозь толстое стекло отсека, забитого пультами до самого потолка, где зависают они все, - и я снова выныриваю из своего транса.       Рэй, он в огромной стеклянной коробке, изолирован от всего мира; все смотрят на него, тыкают пальцами, пытаясь что-то объяснить, — и это похоже на зоопарк, когда кучка безмозглых детишек пялятся на террариум с жуками. — Рэй — настоящий спартанец, — говорю я.       Майки отрывается от происходящего в стеклянной камере: — Чёрт возьми, Айеро, что ты тут торчишь? И так не продохнуть от вас, умников, — он кивает на нескольких чуваков, всё это время топчущихся у дверей и периодически сменяющих друг друга, но одинаково отпускающих многозначительные комментарии по каждому поводу и без.       Я поворачиваю голову к ним — и в ответ на наши взгляды чуваки выдают серию подмигиваний и приветственных жестов. Несколько раз я моргаю, пытаясь сосредоточиться хоть на ком-то из них, но загадочные чуваки так и не поддаются идентификации. Каждый раз, когда я смотрю в их сторону, они оказываются всегда в разном составе. Я снова поворачиваюсь к Майки: — Не обращай внимания. Это просто… чуваки. Они всегда здесь были. Когда мы записывали ритм-секцию, они тоже там стояли. Прямо так же и стояли — у дверей, и почти всё время, — я вздыхаю и устало закрываю глаза.       Майки не врубается и продолжает докапываться до сути, думая, что я сдам кого-то из них, как своего кореша, пришедшего поглазеть на процесс записи. — Ты не понимаешь, — отвечаю, принимая окончательно горизонтальное положение на диване, — так и должно быть. — Да что ты, блять, совсем обдолбанный, что ли? — Ага. Поэтому оставь меня в покое. Только не спрашивай у них, — я предупреждающе поднимаю палец. Мои глаза закрыты, но я знаю, что Майки прямо сейчас собирается разобраться с «чуваками». — Не спрашивай, и всё, — говорю, — они просто существуют.       По звукам шагов я понимаю, что Майки уходит. Я слышу его раздражённый голос, спорящий со звукорежиссёром о каких-то аккордах, которых я вообще не помню ни в одной партии, монотонное бормотание Рэя, дробь барабанных палочек, проходящую по всем горизонтальным плоскостям и нещадно вскрывающую мою нервную систему, резкий голос Джеффа — продюсера, — наверно, он думает, что всё ещё исполняет свою вокальную партию, - отрывистые фразы техников, неровное низкое гудение мониторов… Джерарда я не слышу, что меня не напрягает. Скорее всего, он именно в этот момент стоит перед кем-то со сложенными на груди руками и категорично выдвинутой вперёд нижней челюстью.       Всё, что мне остаётся, — наблюдать за радужными кругами, плавающими под моими опущенными веками. Бензин, думаю я. Капли бензина расплываются по кристально-чистой воде озера — как из рекламы минералки. Это озеро — сетчатка моего глаза. Мне нужна зажигалка. Я пускаю руку на поиски зажигалки по своим карманам. Если я не найду её, то у кого-то должна быть, точно. Представьте себе горящее глазное яблоко. Я ухмыляюсь, представляя, как оно скукоживается и вытекает под воздействием огня. Но истошно звенящая трель извне взрывает мой череп — глаз вспыхивает и сгорает за долю секунды; бензиновые пузыри лопаются один за другим. — Мать вашу! — я нашариваю рубашку и закрываю ею лицо. — Какой мудак включил будильник? — Фрэнк, это тебя, — слышу я и отмахиваюсь. — Это Шон. Что ему сказать? — не отстаёт голос. — Что ты укурен до чёртиков? — я не отвечаю, и голос берёт командование на себя: по отдельным фразам я заключаю, что запись соло-партии «Пэнси» откладывается.       Зевая, я и натягиваю рубашку на голову, защищаясь от света. Медленно проползают сто лет, прежде чем в студии происходит какая-то движуха: хлопает входная дверь, хлопает дверь стеклянной камеры-клетки зоопарка, кто-то входит, кто-то выходит. Майки затыкается, Джефф — тоже. Слышится звук открывающихся крышек и банок — я поднимаю руку, ожидая, пока в неё ляжет холодная бутыль долгожданного освежающего пива, но так и остаюсь в ожидании. Чересчур громко шуршат листы бумаги, и слышится голос Рэя: — Я всё думаю, что будь у нас вторая гитара, мы бы могли нормально сыграть вот это на концерте. Да и на записи звучало бы объёмнее… — Ты это к чему? — спрашивает кто-то. — Да так. Мысли. Может, ещё можно кого-то пригласить.       Звон стекла и щелчки зажигалки. Кто-то патетично вздыхает и снова принимается шуршать. — Бля, единственный человек, который у нас на примете, сейчас даже не в состоянии подняться с дивана.       Какого ещё дивана? Здесь только один диван — и он мой. — Фрэнк, не тупи, — говорит кто-то, подразумевая, что я только что подумал вслух.       Нет, пожалуйста, не говорите так. Я стаскиваю в себя рубашку, пытаясь докопаться до истины: что за хрень здесь происходит? Когда яркий свет попадает на сетчатку, мне кажется, что я сейчас ослепну. — Нет-нет-нет, — я трясу головой, закрывая глаза руками, — Майки, скажи им, бля!       Половина из них точно смотрит на меня. Это как аквариум. Точь-в-точь огромная стеклянная канистра бензина, сквозь которую всё кажется объемным и искажённым до такой степени, что начинает кружиться голова. Эта группка ребят, они подбираются ближе и начинают стучать по стеклу, заставляя огромную красноглазую тушу плыть на свет, глотая хлебные крошки. Я прошу их: не говорите так, они обидятся — и всё коту под хвост. Он тычет пальцем в чешую: она влажная, мерзкая — и у него на пол руки след от зеленоватой слизи. Ты не в своём уме, тебе никто не поверит, говорит он, и кто-то особо умный щёлкает вспышкой прямо в рыбий глаз, и я машинально дёргаюсь — кто-то садится рядом. — Фрэнк, — он встряхивает меня, оттягивая веко, — ты с нами, Фрэнк? Приём. Есть одна плохая новость: это Джерард, и он пытается привести меня в чувство, пока я упираюсь носом ему в плечо. — Нет, — говорю, — не делай этого, Джерард, не выдавай им меня...       Прошу: — Не спрашивай ни о чём. Можешь врезать мне.       И ещё: — Господи, мне так стыдно...       Даже если я решил, что говорю правду, всё будет звучать совсем не так. Это всё равно что пить ржавую воду из грязной ракушки. Правильно — только потому, что я сам так решил. Только потому, что я не могу сделать что-либо неправильно. Даже когда говорю: мне стыдно, честное слово, ребята, от этого едкого дыма по щекам текут слёзы, и я сильнее утыкаюсь носом в костлявое плечо Уэя, обнимая его за шею, чтобы не свалиться. Эта реальная действительность, она никому не нужна. Любая идиотская мысль — заведомо правильная. Каждый выкуренный косяк раскрепощает сознание, и мы — словно оголённый провод, раскачивающийся над бездной.       Он говорит: — Парни, сворачиваемся.       Это даёт нам относительную безопасность. Относительную уверенность в себе. Через два часа после таблетки «sunshine» от вашей самоуверенности не останется ни хрена — даже вас самих. Дикая непроглядная ломка по мужеству. Они говорят: ЛСД, героин, крэк, трава — это то, что убивает в нас личность. И они правы, думаю я, беспомощно пуская слюни на плече Джерарда. Но однажды мир обрушивается на тебя многотонной тучей грязевых ливней, и ты начинаешь искать спасения — пусть даже в траве. Да, это была кучка ссохшихся фильтров: в кармане, на подоконнике, в моей голове. Пригоршня таблеток и склад коробков. Всего-то – чтобы моё сознание развезло и размазало, как те склизкие штуки в пластиковых колбах, которыми дети так любят пугать друг друга, и которые из любого цвета необратимо метаморфируют в грязно-серый.       Но что бы я ни принял, каким бы укуреным я себя не чувствовал, единственная мысль, которая засела в голове, — я могу играть в любимой группе. Я смогу играть в любимой группе, вместе с этими ребятами — и пускай я даже не чувствую самих рук, которые сомкнулись вокруг Джерарда. Просто в мой уютный аквариум с бензиновыми пузырями выплеснули ведро ледяной воды. Меня швыряет в водовороте и вымывает наружу — я шмякаюсь на холодный кафельный пол и беспомощно разеваю рот, пытаясь вдохнуть. Я умираю. Говорю: — Нет, — и все переводят взгляд на меня, видимо, удивившись от того, что я способен ещё говорить, — не отбрасывайте вариант со мной, — и добавляю: — Пожалуйста. — Фрэнк?.. — Эй, чуваки, — это Джефф, он орёт из звукоинженерной, не отрываясь от монитора, — завтра запишем дополнительные аранжировочные партии, здесь в некоторых местах полная лажа. — Ты слышал? — Майки толкает Рэя в бок. — Уэй, ты слышал? — Торо смотрит на Джерарда, а тот — на меня. — Фрэнк? Если сможешь что-то сыграть — хорошо.       Я киваю: — Когда? — Когда будешь в состоянии. Это вполне серьезно. — Я понимаю, — говорю. — Завтра.       Я отлипаю от Джерарда, боясь посмотреть в его сторону, пока он сидит рядом, и разглядываю пол под ногами, слушая гудение сотни мониторов в своей голове. Наверно, я выгляжу слишком хреново - Майки кладёт руку мне на плечо и участливо говорит: — Фрэнк, дружище. Я верю — мы все верим, — что завтра ты круто встряхнёшь нас. Но ты ведь не собираешься облевать диван?       Я качаю головой, обдумывая его слова. Я, правда, собираюсь облевать диван? — Я… Мне нужно… — что мне нужно?       Пока я моргаю, пытаясь разогнать ураган белых точек перед глазами, и Мэтт подсказывает: — Сортир прямо по коридору — и налево.       Уэй-старший фыркает и хлопает меня по плечу, но я не отрываюсь от разглядывания пола: с точками я справился, но с Джерардом перед глазами — не факт, что смогу. — Нет, я в порядке, — говорю, и все понемногу оставляют меня в покое.       Нихуя я не в порядке. Я понемногу оглядываюсь, пока никто не видит, и оцениваю обстановку. Мне нужно бежать, пока я не успел дожить до завтра и притащиться сюда на прослушивание. Я знал, что придётся пойти на это, когда только открывал свой кретинский рот насчёт «варианта со мной». Мексика: Мак-Гир там был, он знает, что к чему. Я позвоню ему, как только выберусь отсюда, скажу, что перезапись нашего альбома переносится в Монтеррей, к примеру. И на месте мы разберёмся. Он согласится — он любит неожиданные повороты. Лучше всего выезжать прямо с утра, пока никто — ни один из Уэев, ни кто другой — не додумается позвонить мне, и тогда я уже не смогу свалить. Я приползу сюда и облажаюсь. Или Мексика — или я сдохну прямо завтра, пока буду драть струны, решаю я.