Стокгольмский синдром

Поцелуй. Жесткий, хлесткий. Он словно хочет меня наказать за что-то, терзая своими прикосновениями, в нем нет ни грамма нежности, он то и дело ощутимо кусает мои губы. Мне кажется, что иногда я слышу, как он тихо почти рычит от… злости? нетерпения? досады? Не знаю, я не могу сосредоточиться ни на каких мыслях, не могу четко анализировать ситуацию, все мои мысли глушатся ощущениями, органы чувств работают на пределе. Не могу остаться безразличной? Я настолько погрузилась в свои размышления, настолько увлекалась воспоминаниями, что не слышала ни щелчка двери, ни его шагов, не почувствовала, как он садится (или ложится?) ко мне на кровать, я даже не услышала его дыхания. Этот поцелуй становится для меня полной неожиданностью. Все, что мне теперь остается, это замереть, застыть, дождаться, когда ему это надоест, чтобы потом осторожно выказать ему свое презрение. Или нет? Он резко разрывает поцелуй, но не отстраняется, я чувствую его дыхание на моих губах, я вдыхаю его воздух, я чувствую тепло его губ своей кожей. Ритм его выдохов сбитый, неровный, он дышит тяжело, как после долгого забега. Я чувствую, как сама начинаю дышать часто-часто, не успевая толком набрать кислорода в легкие. Предательский румянец вновь заливает мои щеки. «Нашла время и место! Как всегда, очень вовремя!» Он снова припадает к моим губам, с еще большим напором, большей настойчивостью. Кажется, что его гонит вперед какая-то дикая жажда или голод, какая-то насущная потребность, жизненная необходимость, без которой он умрет. Он терзает мои губы, а я почти постоянно забываю дышать, пытаясь собрать мысли в нормальную кучу, чтобы хоть как-то объяснить происходящее, но главное - объяснить свою реакцию. «Это от шока», - убеждаю я себя, чувствуя, как с каждой секундой все больше напрягается мое тело, а ведь оно и так напряжено до предела, нервы натянуты струной настолько, что должны были уже совсем истончиться, должны уже вот-вот порваться, руки сжаты в кулаки настолько, что, наверно, ногти уже до крови впились в кожу ладоней. Он кусает мою губу сильнее прежнего, я вздрагиваю и пытаюсь втянуть воздух, которого катастрофически не хватает, поэтому я чуть-чуть приоткрываю рот. Машинально проведя языком по губе, я чувствую металлический привкус крови, но я уже не могу сосредоточиться на этом: воспользовавшись моей оплошностью, он притягивает мой язык в поцелуй, заставляя вторить его движениям. Как-то незаметно для себя я начинаю отвечать ему. Наверное, не стоило бросаться сразу из огня да в полымя, но мне нет никакого до этого дела. Поразительно, но мне не противно происходящее. Его жестокость сбавляет обороты, я чувствую, как он ослабляет напор, медленно отстраняясь. И – о, ужас (или чудо?) – я чувствую, что инстинктивно тянусь за ним, как будто не хочу, чтобы поцелуй кончался. В тот же миг подавив в себе предательское стремление, я пытаюсь вжаться в подушку, надеясь разорвать поцелуй. Несколькими мгновениями позже мне все-таки приходит идея повернуть голову. О том, почему она не приходила раньше, я стараюсь не думать. У меня это отлично получается, ведь волей-неволей он не дает никакой возможности сосредоточиться хоть на чем-нибудь, кроме него самого. Очевидно, почувствовав новые признаки непокорности, он снова начинает терзать мои губы, с гораздо большей озлобленностью. Я чувствую на своих щеках его пальцы, но теперь они не нежно гладят мою кожу, как когда он прикасался ко мне в первый раз. Теперь они сжимают мое лицо, не оставляя ни единой попытки вырваться. «Мне больно!», - как-то немного удивленно вспыхивает в голове мысль, и я, кое-как изловчившись, кусаю его за язык. Он тут же вырывается, чертыхаясь. Он убирает пальцы с моего лица, еще какое-то время мы тяжело и шумно дышим, пытаясь восстановить дыхание. Я усилием воли приказываю уже просто одеревеневшему телу расслабиться, а кулакам - разжаться. Пока я занимаюсь самовнушением, он полностью восстанавливает дыхание и проводит языком по моей нижней губе – я чувствую, как из нее сочится кровь. - Это было немного не по плану, просто я не смог удержаться, ты слишком меня расстроила. Зато теперь наш договор будет поистине нерушим, не правда ли?