Все хотят любви, или история одного злодея

      Столица древнего королевства Моранны прекрасный Лас-Аривайс располагался на трёх холмах, которые в народе называли не иначе, как королевскими. Этот город воистину был жемчужиной Мораннской страны, символом величия и богатства, нерушимым памятником роскоши здешних правителей. Его широкие улицы были вымощены настоящим арандирским мрамором, каждый дом этого города был подобен дворцу, тенистые парки, в которых прогуливались одетые по-модному дамы и кавалеры, засаженные чудесными редкими деревьями со всех концов света, источали неземное благоухание, а королевская резиденция, со своими башенками, покрытыми красной черепицей, с изящными минаретами, искусным барельефом и развевающимися на ветру алыми штандартами, являла собой настоящий архитектурный шедевр. Однако существовала и обратная сторона медали, которая находилась прямо за неприступной городской стеной: трущобы, кишащие карманниками, нищими и остальным малоприятным сбродом, целые кварталы больных Кровавой чумой, ужасные помойки, полные гниющего мусора. Городская стена не просто отделяла город от его окрестностей, нет, она служила чертой, разделяющей две абсолютно разные жизни. Тихую, спокойную, наполненную светом и музыкой жизнь внутри стен от отвратительного существования среди вонючих сточных канав. Несчастным, которым «повезло» родиться в трущобах, даже в самом смелом сне не могло привидеться, что они когда-нибудь смогут прогуляться по чистым улочкам Лас-Аривайса, а столичные жители, обитающие в собственном изолированном безопасном мирке, предпочитали не думать о людях, что выживали на свалках за стенами их прекрасного города…       На одной из таких свалок тридцать лет назад и начался нелёгкий жизненный путь злодея Невермориса. Родители оставили его прямо меж гор мусора на сырой от зловонной жижи земле. Неизвестно, кем были родители будущего Сына Тьмы, и специально ли они его бросили, но факт остаётся фактом: ребёнок оказался совершенно один посреди помойки. Впрочем, Неверморису повезло: раньше, чем стая одичавших дворовых шавок, его нашел старый пьяница, давно пропивший своё имя, но зато имевший кличу Жмурик. Он ковырялся в отбросах, пытаясь найти что-нибудь съестное, как вдруг услышал тихое попискивание. Каково же было его изумление, когда он обнаружил завёрнутого в пелёнки младенца трёх недель отроду. Пока в его дубовой от низкокачественного пойла голове со скрипом ворочались отбитые мозги, осуществляя такой сложный мыслительный процесс: оставить ребёнка здесь, либо взять с собой, внезапно проснувшаяся от крепкого алкогольного сна совесть старика уже всё решила. С трудом нагнувшись, он поднял с земли малыша и, прижав его к себе, стараясь не дышать на него перегаром, понёс его в пристанище всех обитателей этого «дна жизни», которое называлось крысятником.       Крысятник представлял собой глубокую нору с множеством ветвящихся узких рукавов. Передвигаться в них можно было лишь на четвереньках, но в так называемом «главном зале», довольно большой круглой пещере, потолок был высоким, что позволяло выпрямиться во весь рост. Так же там горели лучины, освещая земляные стены, твёрдый пол, покрытый тряпками, найденными в мусоре, и чёрный от копоти потолок. Если зима была особенно снежная, то весной это место затапливало мутной водой, но в целом крысятник давал надёжное убежище населяющим его крысам — так именовал себя опустившийся контингент нищих и пьяниц, включавший в себя людей разного пола и возраста, промышлявших сбором пищи на помойке и мелким воровством в северных кварталах трущоб, вплотную подходящих к свалке.       Так крысятник стал домом для Невермориса. Жмурик, которого побили за то, что он припёр ещё одного нахлебника, дал ему гордую кличку Шмыга, и крысы с горем пополам приняли его в свою большую, но не дружную семью. Шли годы, Шмыга рос и постепенно становился помощником. Он уже самостоятельно кормился объедками из мусора, искал в отбросах полезные вещи для взрослых вроде медных карманных часов (такие предметы попадались крайне редко) и стоял на стрёме, пока старшие совершали кражу. Вместе с тощими и грязными, одетыми в рваньё Писклей — девочкой с выбитым глазом и Олухом — синем от побоев мальчишкой, которому бродячие псы отгрызли руку по локоть, Шмыга слушал сказки Жабы, старой женщины, получившей своё прозвище за безобразно большой рот. Дети лежали на обтрёпанных собачьих шкурах возле входа в крысятник и смотрели на Жабу, которая жарила на огне оладьи из свекольной ботвы и рассказывала удивительные истории про королей, рыцарей и драконов. Самым удивительным в этих историях были разнообразные кушанья, что так красочно описывала старуха, и от этих картин аппетитных блюд хронический голод в желудках детей невероятно усиливался. Голод вообще был обычным состоянием для них. Они просыпались с ним и засыпали тоже с ним. Такова была неприглядная заря жизни Невермориса, но он не чувствовал себя несчастным, ведь он не знал другой, а как известно, нельзя соскучиться по тому, чего у тебя никогда не было. Все вокруг него жили точно так же, и ему казалось это нормой…       Шмыге исполнилось шесть лет. В этот год умерла Пискля — она наглоталась сырой воды и через четыре дня лихорадки ушла в мир иной. В жизни же самого Шмыги произошло важное событие, можно сказать, его выход в цивилизацию.       Однажды он зашел слишком далеко в трущобы и попытался украсть у одного скучающего молодого стражника, облаченного в доспехи с моранским гербом — распростершим крылья чёрным драконом — кошелёк, так соблазнительно свисавший с его широкого кожаного ремня. Однако юный блюститель закона оказался проворнее, чем Шмыга ожидал, и через пять ударов сердца худющего орущего черноволосого мальчишку куда-то тащили, выкручивая его костлявую руку. Спустя две недели Шмыга, отмытый, без вшей, получивший документы, в которых значилось имя Морис Таллер, стоял в холле приюта для сирот города Бракабамы и во все глаза смотрел на директрису сего довольно унылого места с обшарпанными стенами и железными решетками на окнах — госпожу Агату. Он ещё никогда не видел такого богатого платья, бедный маленький мальчик был так поражен нарядом из зелёной парчи с широкими рукавами, обшитым золотой каймой, что даже не запомнил жесткого лица госпожи и не расслышал, что она говорила о правилах здешнего заведения. Юный Морис ещё не знал мудрёного слова « коррупция », но вскоре ему предстоит узнать, что деньги, на которые были куплены это платье, украшения и многие другие вещи госпожи Агаты, предназначались для ремонта сиротского приюта. Впрочем, это был не единственный источник дохода директрисы, и о нём Неверморису тоже в скорости станет известно.       После вводного инструктажа Мориса отвели знакомиться с остальными детьми. В просторной комнате, заставленной ветхими койками, худенькие, одетые в застиранную серую форму приюта маленькие мальчики и девочки хорошенько отлупили новичка. После этого приветствия из плотного кольца, в которое они заключили валяющегося на полу новенького, вышла белокожая девчонка двенадцати лет. Её чёрные волосы были завязаны в хвостик, а глаза имели слегка раскосый, как у кочевников минголов, разрез. Она стояла, глядя на Мориса сверху вниз и уперев руки в бока. По её надменному выражению лица было видно, что эта деловая пигалица — негласный лидер среди малышни. — Меня зовут Зиа, — сказала она так, будто сообщала о том, что она королева. — А ты Морис, тот мальчишка, которого привезли с помойки. Я предлагаю тебе дружить с нами, — и она протянула ему свою руку. — А зачем было надо меня бить? — резонно спросил Морис, неприязненно косясь на её протянутую тонкую ладошку своими чёрными, горящими от обиды, глазами. — Дурень, это традиция. Для профилактики, чтобы не зазнавался, — охотно ответила Зиа. — Ну, так ты согласен? У меня уже рука затекла! Морис не знал слова «профилактика». Его словарный запас вообще был крайне скуден. Нехотя, он всё-таки пожал ладонь Зии, принимая дружбу.       Когда пришло время обедать, и все приютские дети сели за деревянные столы, Морису открылась некая однобокость этой самой дружбы. — Эй! Это моё яблоко! — завопил он, когда Зиа бесцеремонно забрала спелый глянцевый желтый плод прямо из его тарелки. — Так мы же друзья! Ты должен делиться! — невинно хлопая длинными ресницами, сказала девочка, со смаком вгрызаясь в сочный яблочный бок.       Прошёл месяц. Морис освоился в приюте и решил, что тут не так уж и плохо. Кормили регулярно, кровати были тёплыми, что после свалки казалось высшим шиком. Если бы не розги и школа, в которую ему теперь приходилось ходить, жизнь была бы прекрасной. Правда, ему не нравилось своё имя. Когда кто-то произносил это нелепое сочетание букв « Морис », ему представлялся старый жирный мужчина с двойным подбородком и прилизанными сальными волосами. Впрочем, Морисом его звали только учителя, Зиа и все остальные звали его просто « Мелкий ». Зиа. Она всем рассказывала, что её мать была знатной графиней, но правда это или выдумки никто не знал. — Я жила в огромном особняке, — хорошо поставленным голосом вещала она, сидя на кровати в окружении преданных слушателей, которые внимали ей, затаив дыхание и раскрыв рты. — Он был больше, чем это здание… — Опять ты про то, как твоя мать умерла, и тебя отчим выпер из дома?! Надоело, ты эту историю уже пять раз рассказывала! — вредничал Морис, прилипший носом к оконному стеклу, за которым через решётку были видны дорожка, ведущая к крашенной черной краской ограде, и зелёные подстриженные кусты возле неё. Погода была неважная, серое небо готовилось разразиться мелким противным дождиком. — Заткнись, Мелкий, тебя не спрашивают! — Зиа разгладила руками юбку и продолжила. — У нас было много слуг… Морис не стал слушать и сосредоточился на созерцании пейзажа за окном. Его внимание привлекли две фигуры, спешащие к приюту. Одной из них была госпожа Агата, а второй являлся некий господин необъятных размеров, в куармолльском тюрбане, одетый в несчётное количество ярких тряпок так, что был похож на пёстрого попугая. — Гляньте! — закричал мальчик, указывая на них пальцем. Его рассмешил внешний вид этого толстого господина, неуклюже семенящего за высокой и тощей, как жердь, директрисой, но подошедшую к Морису Зию, это зрелище совсем не обрадовало. — Это сутенёр! — заорала она, поворачиваясь к остальным. — Сейчас будут выбирать шлюх для извращенцев! Все всполошились, кто-то заревел, но Зиа, не теряя своего холоднокровия, поспешила в правый угол комнаты, где, отковырнув сломанную половицу, достала из тайника пригоршню каких-то тёмно-зелёных мясистых листьев. Поймав за руку Мориса, подошедшего к ней посмотреть, девчонка раздавила остро пахнущие листочки и соком, что натёк в её ладонь, начала натирать ему лицо. — Что это! — Морис дернулся, силясь вырваться, так как сок растения страшно жёг кожу, но его держали крепко. — Это жаль-трава, от неё лицо разнесёт так, что тебя не возьмут даже в самый захудалый бордель! — Зиа, наконец, отпустила матерящегося мальчика, которому казалось, что он пригорел своей мордой к сковородке, и проделала сию экзекуцию с остальными детьми. Вскоре, у всех, включая саму Зию, лица неимоверно распухли и покрылись уродливыми красными пятнами.       Каково же было неприятное удивление господина в тюрбане, когда директриса со словами: «Вот эти изящные малютки…» распахнула дверь, продемонстрировав ему толпу перекошенных уродцев, с заплывшими, слезящимися глазами. — Кто это? — воскликнул сутенёр неожиданно тонким, как у евнуха, голосом. — Они ужасны, я не буду даже смотреть на них! Агата, мы так не договаривались… Дверь захлопнулась, отрезав звуки оправданий директрисы и возмущения толстого господина от слуха сирот… *** — … закончилось это тем, что всем им всыпали розг и лишили пищи за нанесённые госпоже Агате убытки, но зато все дети остались в приюте, — Листан замолчал, глядя на пляшущие в камине языки пламени. — Да уж, весёленькое было у него детство. — Дальше будет ещё веселей. — Неужели директриса и вправду продавала своих воспитанников в бордель? — это никак не укладывалось у меня в голове. — Да, продавала, — просто ответил воин. — Когда в Моранне ещё существовал культ бога-паука Атни, который, на самом деле, не бог, а астральный демон, многие сиротские дома продавали детей его жрецам, приносящим их в жертву. Так что не удивляйся тому, что Агата занималась такими веща… — ГОСПОДИН ЛИСТАН, НА ГОРОД НАПАЛ ЗМЕЙ! — влетевший в дом со скоростью кометы королевский глашатай Ульрих прервал героя, и, пролетев по инерции ещё метра два, грохнулся на пол. — Ни одного нормального выходного, — проворчал Карл, поднимаясь с кресла.