Рассвет наступает всегда...

Глава 3. Я тень твоя и тенью следую по твоим следам… Несколько дней после всех тех ужасов, пережитых в одночасье, Саске серьёзно заболел. Целыми днями он боролся с лихорадкой. Ночью он метался по кровати в бесполезных попытках сбросить жар, захвативший ослабшее тело, а днём, вымотанный и обессиленный забывался на краткие мгновения сном. После чего всё начиналось сначала. Итачи не мог этого выносить. Хотя самобичевание и волнение были не свойственны его натуре, он чувствовал свою вину перед братом. Если бы он не оставил Саске в одиночестве… Всё могло быть по-другому. Родители ещё не вернулись из миссии, и обязанности по уходу за братом легли на его плечи. Тот отказался ото всех миссий, посвятив себя заботе о брате. Чувство ответственности и любви так неожиданно остро взыграли в нём, что оставить мальчика одного он не мог. День и ночь он проводил у постели больного. Слышать крики боли, видеть метания мальчика, чувствовать под ладонью жар его мокрого лба – всё это было просто невыносимым для Итачи. Это так ново – он, привыкший к виду смерти и ужаса, не выдерживал одного лишь вида багровых синяков. Это было гораздо хуже телесной боли: её можно переждать, как опостылевший дождь, просто подождать, пока само пройдёт. А здесь другое: словно раз за разом полуподсохшую рану сковыривают ржавым пинцетом. И от этого не избавиться. Да и как можно забыть, или попытаться, если осознание, что именно по его вине Саске так плохо, бьёт набатом по черепной коробке. За три дня Саске так и не пришёл в себя. И простой страх перешёл в настоящую панику. Итачи не оставлял мальчика ни на секунду: сон был уже не нужен, ничего кроме здоровья брата его не волновало. На исходе четвёртого дня после часа метаний по кровати, Саске затих. Итачи пару минут стоял возле кровати больного на коленях, проверяя пульс. Тот был слабым, но вполне стабильным. Облегчение и удовлетворение состоянием Саске позволило Итачи впервые за двое суток положил голову на грудь младшего и, одновременно следя за сердцебиением, провалился в хрупкий беспокойный сон. Его мучили тревожные мысли и обрывки ничего не значащих воспоминаний. Пробуждение было резким и отрывистым, словно кто-то крикнул в ухо. Итачи вздрогнул и вскочил, отчего чёрные локоны свесились на лицо. Но нет, ему лишь показалось, и Саске не просыпался. Дыхание было ровным и спокойным. И только бисеринки пота на лбу и лихорадочный румянец на щеках говорили о недавней пытке. Итачи потянулся вперёд. Его губы прикоснулись ко влажному лбу. Тот был горячим, но не настолько, чтобы насторожить его. Итачи прикасался к его коже несколько секунд, когда неожиданно остро понял, что не хочет разрывать тёплый поцелуй. Жар человеческой кожи на губах, щекочущий нервы почти незаметный аромат. Нечто тёплое, родное, с лёгкой ноткой остроты, но особо нежное. Это было так необычно, приятно, что отпускать не хотелось. Итачи в блаженстве прикрыл глаза, надеясь продлить чувство невиданной прежде эйфории. Сам не ведая, что творит, он чуть опустился, позволяя губам скользнуть по гладкой коже к точёной скуле мальчика. Приятный привкус чуть усилился. Непревзойдённое ощущение стало капельку сильнее. Но этого вполне хватило, чтобы свести с ума человека, для которого никогда не существовало желаний и чувств: были только миссии, приказы, смерть и кровь… А сейчас он впервые ощущал тепло жизни в своих руках. Полностью отдавшись инстинктам, он просто позволил губам прикоснуться к полураскрытым устам мальчика. То, что он мимолётно испытал до этого – было лишь жалким отголоском настоящего блаженства. Запечатать чужие губы своими, позволить аромату и теплу заполнить тебя всего до кончиков пальцев, упасть в нирвану, наслаждаясь каждым мгновением. Губы Итачи словно сами собой раскрылись, а язык, облизав сухие уголки чужих уст, скользнул в рот к мальчику. Итачи не понимал, что делает. Воспоминания о том, что это его брат, что они росли вместе, что сейчас он рушит все законы и устои, словно уснули. Он не помнил, не боялся, лишь чувствовал и наслаждался каждым мгновением. Сердце колотилось как безумное, готовое в любую секунду остановиться. Но неожиданно Саске вздрогнул во сне. Итачи распахнул глаза и резко отдалился от брата. Глаза с ужасом смотрели на неподвижное тело брата. « Что я делал? Невозможно! Я… прикоснулся к Саске. Это недопустимо. Я не должен был!» Даже в мыслях он не мог произнести слово «поцелуй». Чистое безумство! Что он делал? Как посмел? После того, что произошло недавно так унизить его? Недопустимо! Его душа металась в отчаянье от осознания, что только что он переступил тонкую грань, навсегда лишив себя доверия единственного существа, которое безоговорочно любило его. Впервые в жизни прозрачная слеза скатилась по скуле старшего Учихи, затерявшись в пустоте. Только что он сам всё разрушил… И вдруг, словно из разлетевшегося на осколки прошлого послышался тихий, полный безграничного доверия и любви, возглас. «Нии-сан». Итачи вздрогнул и поднял взгляд на мальчика. Глаза Саске были по-прежнему закрыты, а грудь вздымалась ровно. И вдруг губы раскрылись, вырывая из глубины души возглас, похожий на мольбу. «Нии-сан». Осколки разбитого счастья впились в горло. Хотя Итачи не ожидал ответа, он всё же произнёс, пытаясь хоть на мгновение задержать незапятнанное воспоминание о нём и Саске: Я здесь, Саске. Мой Саске. Боль пронзила с такой силой, что казалось, будто он чувствует, как разлетается сердце, отравляя сочным ядом существо. Последний раз губы прожгло сладостью, когда он назвал его своим. В последний раз… В мыслях он поднял бокал игристого шампанского, как и подобает благородному представителю клана, салютуя собственной гибели. В последний раз… Задумавшись, он не сразу отметил, что глаза мальчика распахнулись. Он услышал голос брата и теперь стремился увидеть его лицо. - Нии-сан, мне жарко. Итачи вздрогнул и посмотрел на лицо брата. Бледное, со следами недавней внутренней борьбы, оно, тем не менее, было прекрасно. Каждая чёрточка была ему так хорошо знакома. А глаза… тёмные ониксы – гордость клана Учиха. Но только у Саске они хранят живой блеск, свидетельствующий о силе натуры. И только эти глаза заставляют Итачи сходить с ума. Итачи сумел взять себя в руки. Разбивая на осколки свои чувства, нельзя даже намёком дать понять, что ты только что разбил его. - Прости. Давай я принесу тебе воды. - Пожалуйста. Голос был слабым и тихим, словно язык плохо слушался своего владельца. Итачи мягко улыбнулся и кивнул. А потом стремительно покинул комнату. Минут через пять он вернулся. Саске продолжал лежать в кровати. Хотя он не двигался, его сорванное дыхание говорило о том, что он не спит. Итачи поставил на пол принесённый тазик с водой и большое полотенце. Саске повернул голову на звук. Итачи протянул брату большой стакан, полный воды. Протянув вперёд дрожащую руку, Саске с трудом сделал несколько глотков и тут же закашлялся. Стакан выпал из ослабевших пальцев. Саске вздрогнул, однако посуда пола не коснулась. На лету его почти мгновенно поймал Итачи. - Прости меня, пожалуйста, - извиняющимся тоном попросил Саске. - Не беспокойся. Всё хорошо. Итачи убрал стакан и потянулся вперёд, привычным движением ероша непослушные волосы брата. Рука словно застряла в непослушных чёрных локонах, и приятная дрожь прокатилась по телу. Старший немедленно отдёрнул руку, боясь собственных ощущений. Он больше не должен позволить эмоциям выйти из-под контроля. Саске, до этого почти в блаженстве прикрывший глаза, недоумённо воззрился на старшего брата. Однако тот, казалось бы, впервые не пожелал смотреть ему в глаза. - Я принёс таз с водой. Нужно вымыть тебя, а потом переложить в сухую чистую кровать. Я уже приготовил свою комнату. Глаза Саске расширились. Не то, чтобы он не имел право заходить к аники в комнату, но почему-то ему казалось, что личная жизнь брата не должна его касаться. Но всё же кивнул. С трудом приподнявшись на локтях, мальчик тяжело захрипел и едва не упал. Брат вовремя оказался рядом и подхватил падающее тело. Аккуратно обхватив его ладонями, он стянул майку. При этом действии внутри что-то ёкнуло. Но он продолжил, игнорируя посылы сердца. Сейчас важнее всего на свете был Саске. - Тихо-тихо, не волнуйся, - шёпотом попросил он. Саске с трудом кивнул. Смочив плотную ткань, Итачи очень тщательно вытер грудь мальчика. Руки слега подрагивали. Странно, ни разу на заданиях, когда требовалась максимальная концентрация и точность удара, у него не дрожали руки. А сейчас, когда он всего лишь находился рядом со своим неугомонным братом, руки покрывались коркой дрожи, а сердце колотилось втрое сильнее, чем обычно. Прикосновения были невыносимы. Каждое движением словно подтверждало безмолвное предательство. Поцеловал… своего младшего брата. Украл у него прикосновение. И чем же он лучше Рэйги? Тем, что он его брат? Нет, это ещё хуже. Это непростительно. Тёплые капли бежали по обнажённой коже. Они сверкали и переливались едва заметным блеском в свете ночной лампы. Невольно засмотревшись на то, как особо упрямая капля прочертила мокрую дорожку от ключицы до низа живота Саске, Итачи невольно сглотнул. Сердце упоенно билось, представляя восторг своего обладателя, если тот хотя бы губами, даже самым кончиком языка повторит движение воды, слизав влажный след. И тот самый аромат несомненно станет ещё капельку свежей, ярче… Нет, нельзя об этом даже думать! Ни в коем случае! - Повернись, пожалуйста, - севшим голосом попросил старший Учиха. Ненависть к самому себе была велика, но не затмевала предвкушение удовольствия. Мысли текли сами собой, и лишь колоссальные усилия воли могли подавить зарождающееся возбуждение. Саске покорно повернулся. Каждый раз от прикосновения с горячей кожей постепенно остывающих капель неожиданные мурашки прокатывались по телу. Итачи горел изнутри. Этот вечер стал для него настоящим испытанием всего лишь из-за одной ошибки, лишь из-за того, что потерял контроль. Было невыносимо смотреть на Саске и думать о том, что позволил себе нечто абсолютно недопустимое. Он не хотел, чтобы Саске видел похоть и внутреннюю борьбу черноволосого повелителя генджитсу. Но Ками-сама, как можно противиться такому искушению, когда бегущие капли рисуют размытые дорожки на спине, когда терпкий аромат соблазна, словно вино от выдержки, улучшается от каждого вдоха и выдоха. Итачи прикрыл глаза, пытаясь справиться с наваждением. Точёные крылья носа с наслаждением втянули аромат кожи. Невозможно, неправильно, но так чертовски соблазнительно. Впервые телесное желание так остро переплеталось с жаждой подсознания, словно он уже давно ждал такой возможности: касаться тела незащищённого брата, порождая собственными действиями каскад фантазий. Он постепенно сходил с ума. Язык почти ощутимо щипало необходимостью снова прикоснуться к коже на шее мальчика, снова почувствовать остроту аромата невинного тела. Это было невыносимо. И противиться этому было почти невозможно. Итачи двинулся вперёд… Облизнув губы в безнадёжной попытке прогнать сухость, он прикоснулся к открытой шее брата. Манящее тепло, ощущение жизни на кончиках пальцев заставляет почти умолять о продолжении. Саске, не до конца пришедший в себя от болезни, даже не почувствовал ласкающих движений шершавого языка. Только тепло, неожиданно прокатившееся от плеча, приятно грело уставшие мышцы. Итачи почувствовал, что ещё немного, и остановиться будет невозможно. Эта мысль была, словно ведро ледяной воды. Она плеснула в лицо ожесточением и трезвостью. Он резко отклонился назад. В поле зрения попал тёмный засос, оставленный Рейгой. И волна отвращения к себе захлестнула его с головой. «Я – не он! Никогда больше я не причиню ему боль! Клянусь!» Клятва прожгла язык и мысли. Эмоции, страх и любовь – всё это умерло в его мыслях. Осталась только видимость. Глаза потухли. Покрылись чёрным глянцевым стеклом. Сердце, живое, настоящее, остановилось. Остались только механические колебания. Он практически не видел, что делает. Движения стали почти автоматическими. Обтерев тело почти уснувшего от неги мальчика, он поднял его на руки и понёс в свою комнату. Мальчик безвольно прижался к тёплому боку брата, вдыхая согретый его теплом воздух. Ему было необычайно комфортно в объятиях нии-сана. Воздушное облако перины располагающе подпрыгнуло под спиной Саске, когда его самым бережным образом туда положили. Итачи очень хотелось остаться с братом и убедиться, что тот уснул нормально. Но недоверие к самому себе заставило его всего лишь кинуть прощальный взгляд на отото, сказать «Спокойной ночи» и уйти. Ему оставалось лишь лечь спать в комнате Саске. Сменив бельё, он лёг и попытался заснуть… но сон не шёл. Было невыносимо ощущать под спиной жар человеческого тела, знать, что несколько часов назад на этой же кровати лежал Саске. Понимать, что, уткнувшись в подушку, он ещё может почувствовать на языке терпкий аромат, способный свести с ума. Не в силах больше выносить чувство вины, Итачи встал и вышел из комнаты. Ночь дышала прохладой и свежестью. Под светом Луны листва деревьев серебрилась и колыхалась на ветру. Свежие порывы трепали смоляные волосы старшего Учиха, остужали горячую кожу и мысли. Он с наслаждением вдохнул остывший воздух. Тот постепенно выветривал из памяти приторно-слакий привкус кожи младшего брата. Но всё же до конца так и не стёр. Всё, чего хотел сейчас Итачи – просто прикоснуться к брату. Положить ладонь на чёрные локоны, привычным движением привести их в беспорядок. Просто немного побыть рядом. Но нет, сейчас он не был уверен в том, что это разумно: подвергать опасности свой расшатавшийся самоконтроль. Гораздо безопаснее было находиться вдали от него. Хотя бы чтобы не причинять боли. Ночь Итачи провёл во внутреннем саду. Спустя несколько дней Саске, выздоровел практически полностью. Температура спала, исчезли симптомы лихорадки. Утром Итачи отправился в корень АНБУ, чтобы выяснить кое-какие обстоятельства последней миссии. Саске ничего не сказал, когда брат предупредил о своей малоприятной обязанности. Но, когда Итачи ушёл, он почувствовал болезненные уколы одиночества. Сердце, словно не желая отдаляться от аники, стучало громче обычного, заполняя тихое помещение отголосками стука. Ему стало казаться, что Итачи не просто так стал отдаляться от него. Ведь наверняка нии-сан так ведёт себя потому, что презирает его, Саске, за слабость? Ками-сама, если бы Саске только знал, что брат презирает самого себя за ту безграничную, ненормальную любовь к нему, не было бы этих лет, полных взаимной неприязни, не было бы холодных порывов свистящего ветра в сердцах и не было бы потаённых желаний, выплеснутых кипятком в одночасье. Но ведь, чтобы наступил рассвет, нужно переждать ночь, не так ли? Саске всё ещё тяжело было ходить. Но вечером, когда беспокойство длительным отсутствием аники стало почти невыносимым, он поднялся с постели с желанием впервые за несколько дней выйти из дома. На самом деле, он понимал, что его беспокойство необоснованно. И раньше, когда старший брат уходил в АНБУ, он возвращался только ночью или даже на следующее утро. Но такое было раньше… сейчас Саске не помнил того времени. Словно жизнь для него началась заново, началась тогда, когда закончился дождь. Для него наступил новый рассвет. Из старого осталось лишь скребущее ощущение страха на задворках сознания. Но это вынужденное спокойствие, царившее в сердце, было столь хрупким, что достаточно было одного движения маятника, чтобы цепной реакцией разбить шатающийся на краю бездны стеклянный шарик спокойствия. Саске с трудом встал и, опираясь на стены, пошёл в сторону выхода. Распахнув створчатую дверь, расписанную золотистыми и алыми красками, Саске замер на пороге. Спокойствие внутреннего сада, которое обычно царило в этом пристанище ночных фей и светляков, было нарушено. Листья блестели от дождевых капель, балкон промок, и по воздуху стремительно распространялся аромат еловой древесины. Небо казалось карикатурой на гнев Богов. Воспоминания невольно зашевелились в памяти, и Саске стало тяжело дышать. Но колоссальными усилиями воли ему удалось подавить нарастающую панику. Но в горле уже стянулся тугой комок боли и одиночества. Раскат грома расколол плотный купол, защищающий воспоминания, которых вспоминать он не хотел. Почти потухший огонёк боли словно полили маслом. Он вспыхнул ярко-синим огнём, обжигая паникой и отвращением пальцы и горло. Губы словно загорелись дьявольским огнём. Тело Саске тряслось в безумной судороге, заново переживая всё, что случилось во время раскатов грома. На трясущихся ногах он с трудом вернулся в комнату и почти упал на пол, освежевав колени новой раной. Воспоминание о крови, струящейся по запястьем, о алой луже под ногами наполнили мальчика. Он задыхался от отчаянья. В тёмное небо, заглушая пронзительный вой ветра, вырвался полный ужаса крик. А после него мольба, похожая на стон: «нии-сан». Итачи почти не волновался за Саске, надеясь, что выздоровление пройдёт своим чередом. А даже если в самых потаённых участках сердца чувствовал беспокойство, то списывал всё на своё, как он искренне надеялся, временное помешательство. Чернильные разводы на небе густой буро-чёрной краской заливали всё вокруг. Свет полумесяца скрылся за особо роскошной тучей. И только кое-где, маленькими пробоинами в каркасе смоли пробивались тончайшие крупицы света. Но почти сразу терялись в новой порции фиолетовой густоты. Варево непогоды постепенно закипало. Всё ближе гремели раскаты грома, всё громче свистели порывы безжалостного ветра, раскидывая локоны цвета воронова крыла в разные стороны. Итачи не торопился домой, хотя окостеневшие мышцы, в которых сердобольный разум посылал колкие импульсы, требовали перейти на бег. Он хотел как можно скорее оказаться в близости от Саске. Ведь, даже если тебе нельзя пить вино, его несравненным ароматом наслаждаться можно. Дождь застал его как раз тогда, когда он шёл по центральной площади. Гулкие шаги потонули в шипении дождевых капель, спотыкающихся о гладь фонтана. Лики Хокаге скрылись за густой пеленой тумана. Проглядывались лишь их нечёткие силуэты, словно вытесанные из пылящейся дымки. Воздух был перенасыщен озоном. Яркая вспышка молнии пронзила пространство как раз там, где высились каменные глыбы – безмолвные свидетели жизни Конохи. Буквально через пару секунд землю под ногами сотрясла лёгкая дрожь, а уши заложило от разрывающего барабанные перепонки грохота. Итачи, который в этот момент думал о словах одного своего знакомого шиноби, вздрогнул. Сразу же после случая с Рейгой на Саске наложили особую технику, чтобы запечатать внутри воспоминания. Медик предупредил, что технике нужно время, чтобы закрепиться, и что ничто не должно напоминать Саске о событиях прошлого. А дождь был вполне опасен для расшатанных нервов младшего. Итачи кинул взгляд туда, где возвышалась верхушка одного из зданий в квартале Учиха. Зашуршал гравий под ногами, когда он рванулся с места. Ошмётки чакры благородного синего цвета зависли в воздухе и развеялись дымом. Преграда дождя несказанно мешала, но он не обращал на неё внимания. Было необходимо проверить… Нещадно мучая мышцы, он нёсся вперёд, моля время замедлить свой ход. Но секунды спотыкались о камни дороги, норовя обогнать ритм человеческого сердца. « Пожалуйста! – молил Итачи – Пусть он будет дома! Пусть он ничего не вспомнит!» Он даже не задумался над тем, что делает. Но чакра в ногах скопилась автоматически. Стена пролетела под ногами, как размытое пятно. Перемахнув через ограду, Итачи приземлился на мягкий полог листьев. Во внутреннем саду было гораздо тише, чем снаружи. Словно родные стены защищали поместье от непогоды. Ветер свистел в верхушках бамбуковых стеблей, возвышающихся над стеной, но тонкие листики низкорослых деревьев рядом с искусственным озерцом даже не колыхались. Лишь упруго подпрыгивали, когда тяжёлые капли падали сверху на них. Первым, что бросилось в глаза опытнейшему шиноби в Конохе – раскрытая дверь. Чёрный проём магнитом притягивал на себя взгляд. Игнорируя покалывания в сердце, вызванные неожиданным волнением, Итачи пошёл вперёд. Веранда вся промокла, с крыши падали сплошные потоки дождевых капель. На первый взгляд в комнате никого не было. Свет проникал исключительно за счёт раскрытой двери и окна. Кровать выглядела так, словно кто-то в спешке покидал спальню. Но определённо покидал сам. «Кажется, - с облегчением отметил Итачи, - неожиданных гостей сегодня не было» Это уже радовало. Но и настораживало тоже. Ведь он сильно сомневался, что брат, только-только оправившийся после лихорадки, был способен куда-то уйти. Едва успев об этом подумать, Итачи кинул взгляд в дальний угол комнаты, больше всех скрытый в тени. На первый взгляд это была просто кукла, сломанная и забытая жестоким хозяином. Мраморно-белая, словно пластиковая кожа. Чёрные волосы, неопрятными прядками падающие на лоб. Поза, словно ноги и руки переломаны в нескольких местах. И пустые чёрные пуговицы вместо живых искрящихся глаз. Он не плакал. Слёзы так и не вырвались из уголков глаз. Ему бы безумно хотелось выпустить их, но дождь на улице, дождь в душе – солёные капли на лице. Слишком много воды для клана повелителей Огня. Он не видел того, как брат зашёл в комнату, как вздрогнул от одного взгляда на пустые зеркала, в которых погибшая душа не отражалась, как осторожно сделал вперёд несколько шагов. Воспоминания, стёртые техникой, обрушились на него лавиной, смешав в одну кровоточащие руины ненависть, презрение и страх. И глаза ярко-алые, кричащие о боли и унижении своего владельца прожигали в мальчике дыру размером с всю его жизнь. Итачи в ужасе опустился на колени перед Саске. Только с ним, с единственным и самым дорогим младшим братом он мог позволить себе эту рабскую позу. Только с ним. Боясь снова наткнуться на пустоту, Итачи заглянул брату в глаза. Свет яркой вспышки молнии проникла в комнату, но мальчик даже не моргнул, словно не чувствовал раздражающего света на веках, словно ослеп в одночасье. - Саске, посмотри на меня, - по возможности мягко сказал Итачи. Саске не отреагировал. - Пожалуйста, - едва ли не с мольбой попросил он. Сердце Саске болезненно сжалось от непереносимого желания обнять брата. Но руки словно пронзило разрядом в несколько тысяч вольт, и двигать ими не представлялось возможным. Саске поднял взгляд, но вовсе не из-за просьбы. Просто ему было необходимо увидеть лицо Итачи. Зачем? На этот вопрос он не ответил бы и сам себе. Итачи ужаснулся. В чёрных глазах лишь осколки разбитой души. Техника сделала всё в несколько раз хуже: испытав боль, он усыпил собственную бдительность. А когда страх вернулся, вынести его резкость и силу было невозможно. - Саске, что с тобой? Он спрашивал это не потому, что не знал причин, но ему было жизненно необходимо услышать голос Саске, чтобы удостовериться, что он не до конца погиб. - Жжёт. Больно, - почти шёпотом сказал Саске, скорее жалуясь самому себе, чем осознанно отвечая на поставленный вопрос. Только тут Итачи заметил, что всё это время делал Саске. В полумраке комнаты было не слишком хорошо видно, а на шаринган у него не хватило бы сил. Одна ладонь лежала на шее и методично скребла кожу. Вернее, не совсем скребла – буквально выдирала куски кожи. Кровь багровой волной стекала по шее, падая за пропитавшийся кровью воротничок пижамы. Все пальцы были в крови, под ногтями кровь потихоньку застывала, наслаиваясь тёмными пятнышками. Шея была изодрана так, словно здесь побывали когти дикого животного. От этой картины Итачи впервые почувствовал настоящий ужас. Его брат сходил с ума от ужаса. Саске, словно не чувствуя боли, провёл ещё раз пальцами по окровавленной ране. Сколько времени он так себя истязает? Почему именно шея? Зачем так жестоко с самим собой? Столько вопросов. Но задать он решился лишь один, самый важный. - Зачем? - Жжёт, - словно ответ был очевиден, прошептал Саске. Пальцы вцепились в кожу. Итачи мягко, но по возможности настойчиво обхватил кисть мальчика и отвёл в сторону. Тот невидящим взором воззрился на старшего брата и повторил: Жжёт. - Саске, прекрати. Это потому что ты сам причиняешь себе боль. Саске покачал головой, отчего волосы упали на лицо. - Нет. Больно. Щиплет, вот здесь. Он другой рукой прикоснулся к самой середине кровоточащей раны. - Я всё ещё чувствую чужие прикосновения на коже, - не глядя в глаза Итачи, продолжил Саске, - они жгут. Я хочу уничтожить эти воспоминания. А стереть их можно, только выдрав вместе с кожей. Порывистым движением схватив Саске за руку, Итачи притянул его к себе. Саске не успел ничего понять, но его уже крепко прижали к чужому телу. Феноменально, но, стоило лишь прикоснуться к телу брата, как пустота внутри заполнилась шипящим маревом тепла. Звуки, ощущения, реальность ворвались в сознание кометой, разметав остатки чёрной пелены. Мальчик замер, прислушиваясь к неровному ритму биения сердца. И своего и брата. Они не бились в унисон, но словно бы дополняли друг друга. И понять, какой из них ведущий, а какой – лишь фон, было невозможно. Итачи горел ледяным пламенем. Его языки лизали пятки и мысли, тело словно покрылось коркой льда. Чувства, не находя выхода, били по вискам и снова убегали по венам. Всё, что он сейчас чувствовал, это желание, стремление хоть немного облегчить боль самого родного для него существа. Это не было физическое возбуждение – ничего подобного. Просто привычка понимать на уровне инстинктов чувства друг друга, с детства сохранившаяся у него, требовала, чтобы он не отпускал Саске. По крайней мере, сейчас. Судьба жестока. Раз за разом, когда он принимает твёрдое решение никогда больше даже намёком не позволять себе испытывать что-то противоестественное по отношению к отото, она словно толкает его в чёрный омут глаз Саске. И он не мог сопротивляться. Он, великий шиноби, мог противиться пыткам, давлению, сковывающей цепочке клана, режущей на куски его личную волю. Но он не мог, не хотел, не знал, как противиться любви и нежности. Всегда в нём видели лишь благородный, но чрезвычайно опасный цветок. Да, его цветы были притягательны, но каждая собака в деревне знала, что к нему приближаться не стоило. Но нашёлся единственный человек, который не то, что не боялся, не видел опасно-яркого цвета алых лепестков. Он единственный подошёл и прикоснулся к ядовитым шипам. Те, впервые почувствовав нежность и ласку, просто распались пеплом. Это было невыразимо приятно: чувствовать чужую любовь тогда, когда осознание собственного одиночества почти съело изнутри. Любовь – единственное, что покорило Итачи. И сейчас он вновь, хотя и пообещал себе не нарушать клятву, поддавался чувству. - Саске, почему тебя так беспокоит это? Чужие поцелуи? Он желал услышать ответ. Это было для него важно. Хм, брат, его чувства и мысли стали для Итачи важнее всего: работы, клановых и семейных уз, человеческих жизней. Мир расколется пополам, солнце потухнет и перестанет освещать дорогу людям, а он будет тенью следовать за мальчиком, следя за тем, чтобы тот не оступился. Саске было очень больно. Он не знал причины и потому не мог сформулировать чётко то, что терзало его изнутри. Но эти смутные образы, что кавалькадой теснились в голове, не давали ему покоя. Истерзанное горло горело, но вовсе не потому, что пальцы содрали с шеи кожу. Было больно изнутри. Словно раз за разом то место прижигали ядом. Капельки кипящей смолы впивались в кровь, а губительна дрожь катилась по всему телу. Ты ощущаешь себя недостойным даже дышать. Терзающее чувство хоть и было болезненным, но имело запретно-сладкий привкус. И, чувствуя его на губах, Саске не мог не терзать себя, наказывая за то, чему он пока и определения дать не мог. - Я себя ненавижу, - просто ответил он, пряча лицо на плече старшего брата. Он поймёт. Единственный, кто всегда понимал. - Не нужно. Ты ни в чём не виноват. Это моя вина. - Нет! Если бы я мог быть сильнее, достойнее клана, ничего бы не случилось. Итачи чуть отклонился назад, пытаясь взглядом встретиться с братом. - Никогда! Даже не думай, что ты недостоин клана. Ты, я, отец - наши жизни посвящены тому, чтобы приумножить славу клана. И узы никого не возвысят. Только тебе под силу возвысить их. - Я не понимаю, - в замешательстве ответил Саске. - Поймёшь, - усмехнулся брат, - когда-нибудь обязательно поймёшь. Саске неожиданно стало легче. Будто лёгкие расправились. Вместе с желанием жить неожиданно ворвалась боль. Она острым гребнем прошлась по шее, вызывая вымученный стон. И снова Итачи всё понял. - Посиди здесь немного, - сказал он, привычно опустив ладонь на спутанные чёрные локоны. Мальчик доверчиво кивнул, однако мысли заметались, словно пойманные птицы. Он ничего не мог поделать с тем, что боялся оставаться один. Итачи вышел из комнаты. Мальчик и не подумал подняться с колен или лечь в кровать. Стоило остаться одному, как гостеприимный полумрак комнаты вдруг перестал быть родным и нежным. Тьма душной оболочкой стала липнуть к телу, разрывающие уши раскаты грома за окном пугающими, тени скользкими и будто живыми. Они ластились к застывшему мальчику, словно желая забрать с собой, в вечный мрак. Тёмное царство ночи вдруг стало грязно-чёрным с разводами серого в самых светлых уголках сознания. Сердце бешено колотилось о клеть рёбер, заполняя ритмичным шумом заложенные уши. Кровь, стекающая по рукам, казалась тоже чёрной, словно смоль. Испугавшись того, что пряная ночная морозь проникнет в лёгкие, мальчик испуганно позвал, вовсе не надеясь на ответ: Аники? - Да? В дверях стоил брат с белым сундучком, в котором хранились лекарства. И вновь темнота стала убаюкивающей, а нестройная песнь дождя всего лишь задним планом. Для мальчика, чья жизнь была посвящена клану, и чьим кумиром с нежных лет был старший брат, казалось, что одного его присутствия хватает, чтобы тени, окружающие его, уползали под кровать, прячась от доброго нии-сана. Итачи не заметил доверчивую улыбку, коснувшуюся губ юноши. Хотя постепенно из черт Саске выветривались детская угловатость и непорочность, он оставался всё таким же невинным, беззащитным. Без лишних слов Итачи поднял мальчика с пола и уложил на кровать. Кровь всё ещё текла по шее мальчика, но о сохранности простыней (п/а: Боже, что я несу? Сохранность простыней… Мне одной уже здесь видится яой?) он беспокоился меньше всего. В умелых руках шиноби бинт довольно быстро обвил шейку Саске. Тот невольно шипел, когда пропитанный остро пахучей мазью для заживления ран бинт соприкасался с пораненными участками. Однако вскоре боль приелась, и младший Учиха даже перестал обращать на неё внимание. Глаза потихоньку слипались, а сознание уплывало в неизведанную долину с названием «сон». Видя состояние младшего брата, Итачи последний раз провёл ладонью по его лбу, убирая прилипшие волосы, и поднялся с кровати, чтобы уйти в комнату Саске. Однако стоило лишь отвернуться, как его ладонь обхватила чужая, такая тёплая рука. Итачи обернулся. Глаза мальчика приоткрылись. - Нии-сан, пожалуйста, не уходи. Почти мольба в голосе. Почти сжимается сердце жестокого шиноби, делая из него всего лишь старшего брата. Протест виснет в воздухе под безмолвным давлением искренности. - Конечно, если ты так хочешь… И он снова лёг рядом, внутренне сжавшись от близости с братом. Однако мальчику этого явно показалось недостаточно. Он прислонился к тёплому боку Итачи, в трогательном жесте обхватив его ладонь длинными пальчиками. Саске быстро уснул. Его нежное, тёплое дыхание грело шею, покрывшуюся лёгкой испариной, старшего брата. Хотя тело его изнывало от усталости и желания отдохнуть, сон не шёл к нему. Близость, которая раньше была столь привычной и нужной, сейчас казалась запретной, подавляющей. Раньше они с отото часто лежали вот так: после миссий, или когда родители не видели, что Саске бегал к аники в комнату, они просто лежали и смотрели на звёздное небо. В такие моменты Саске мог часами рассказывать с восторженной улыбкой о своих буднях, о миссиях, о мечтах и планах. А Итачи мог бесконечно долго слушать звенящий голос брата, наслаждаясь украденными из обычной человеческой жизни мгновениями. Хотя он не отдавал себе в этом отчёта, но ему нравилось слышать, как в каждом плане, каждом желании Саске было «мы с братом», «я и ты», «в будущем нии-сан». И в каждой сколь-нибудь значимой озвученной мысли были «они». И куда девалась та лёгкость, с которой он мог вот так просто быть рядом, как старший заботливый нии-сан? После полуночи, когда ливень за окном превратился в накрапывающий дождик, всё стало ещё хуже. Аромат, который так упорно игнорировал Итачи, стал отчётливо ощутим в насыщенном свежестью воздухе. Приторно-сладкий, зовущий, притягательный. Уже вдыхать его казалось пыткой и безумством, доставляющим, впрочем, неземное наслаждение. Прежде, чем Итачи понял это, его нос зарылся в смоляных прядях уснувшего Саске. Сопротивляться стало чуть тяжелее, однако наследник Учиха точно знал, что выдержит. И вдруг Саске на какой-то дюйм повернулся, становясь ближе к воспалённому желанием телу старшего брата. Такой пустяк, а Итачи подумал, что слишком поспешил с выводами относительно своей силы воли. Было невыносимо чувствовать исходящий волнами жар, греющий словно оледеневшее тело и испепеляющий попытки выкинуть из головы назойливые мысли о собственном желании. Да, он уже чувствовал вполне осмысленное, постыдное желание внутри. Потому он едва не задохнулся от неожиданности, когда ничего не подозревающий черноволосый ангел во сне попытался перебраться на брата. Бедро оказалось поверх ноги Итачи. Тот выдохнул порцию напряжения вместе с прохладным ночным воздухом, когда увидел, что ткань халата, накинутого поверх рубашки мальчика, складками поползла наверх, слегка приоткрывая нежную кожу бедра. Поправить его без того, чтобы не разбудить мальчика, не было никаких шансов. И Итачи молил богов, чтобы тот не двигался. Иначе всей его хвалёной выдержке шиноби мог прийти стремительный не победоносный конец. В самой чёрной глубине души Итачи не просто хотел – дышал желанием скользнуть по чужим бёдрам рукой, ощущая под пальцами бархатную нежность мальчишеской кожи, ещё немного приподнять вверх соблазнительно поблёскивающий шёлк домашнего халата, насладиться запретностью происходящего, прикасаясь всё сильнее и сильнее к брату. И в то же время Итачи отчаянно подавлял в себе эти стремления, хотя чувствовал разгорающийся жар внутри собственного, ставшего вдруг таким непокорным телом. Его тёмная сущность едва ли не в голос хохотала, чувствуя неумолимое поражение в борьбе с самим собой. Он, шиноби мирового уровня, готов был преклонить колени перед своим глупым наивным младшим братом. Унизительно ли это? А унизительна ли настоящая любовь и потребность в близости? Всю ночь Итачи не смыкал глаз. И, хотя он сдержал обещание, данное себе самому, и даже не взглянул на Саске, он чувствовал, что борьба проиграна. Сердце, которое он давно положил на алтарь жизни в клане, было покорено искренностью и чистотой. Утром, дождавшись пробуждения Саске, Итачи пошёл в душевую, чтобы смыть с себя ароматы прошедшей ночи. Желание, не спадавшее ни на минуту, даже сейчас, под струями прохладной воды, липло к коже, потихоньку впитываясь в сознание. Нет, так дальше продолжаться не может! Даже когда он видел, насколько плохо Саске из-за того, что делал с ним Рэйга, он не мог остановить бешеного ритма биения своего сердца. Постепенно восстанавливая разбитую во тьме сегодняшнего сумасшествия маску холодности, он в итоге вышел из комнаты в своём обычном состоянии бездушного оружия клана Учиха.