Рассвет наступает всегда...

Хотя страстное желание как можно быстрее уйти из дома разгоралось в Итачи, он не решился бы оставить брата одного, даже если сам хокаге лично пришёл бы за ним. Однако и рядом находиться он тоже не мог. Усиленно делая вид, что читает книгу, он сидел в кресле рядом с кроватью, на которой лежал Саске. Тот тоже не спешил подниматься: последствия повторного шока отзывались слабостью во всех суставах. Листая страницу за страницей в медленном ритме, позволяющим и дальше притворяться, Итачи лишь слышал шорох сухих страниц. Глаза не двигались, отрешёно глядя в одну точку. Сознание почти отключилось, но напряжённые органы чувств жадно ловили каждое движение Саске. Секунды растягивались для Итачи в часы. Он почти чувствовал такой осточертевший пульс настенных часов, что с потрясающим равнодушием перетягивали стрелки с цифры на цифру. Он так сосредоточился на слежке за секундами, что вздрогнул, когда внизу что-то призывно звякнуло. Саске вздрогнул более отчётливо. Те немногие краски, что вернулись к нему после ночи спокойного сна, схлынули с щёк, сделав кожу ещё более бледной, чем обычно. Она словно светилась изнутри прохладным лунным светом. Глаза испуганно метнулись к старшему брату, чтобы посмотреть, не разделяет ли тот с ним беспокойство. Итачи вполне равнодушно встретился с горящим взглядом чёрных глаз. - Не волнуйся так – это родители вернулись. - Мама? – как-то обречённо и одновременно удивлённо выдохнул Саске. Напряжение покинуло его, и плечики снова сутулились, а огонёк пропал из глаз. Итачи с сожалением проводил догорающий уголёк в таких любимых глазах и поднялся с кресла. - Я встречу их… - равнодушно сказал он – Подумай над тем, стоит ли рассказывать им о том, что произошло. Саске отчётливо вздрогнул и кинул полный мольбы взгляд на Итачи. Он словно просил помочь с выбором, ведь для него это было столь привычно: полагаться на мнение нии-сана. Однако Итачи покачал головой, давая понять, что это должно быть только его решение. Мальчик с сожалением вздохнул, но кивнул. Спускаясь по деревянным ступеням, Итачи немного лихорадочно приводил мысли в порядок. Нельзя, ни в коем случае нельзя, чтобы родители заподозрили хоть что-то, хотя бы отдалённо говорившее о правде, зарождавшейся в глубине его сердца. В коридоре уже слышался шум и голоса. Безошибочно узнавалась отрывистая речь отца и как всегда заботливый голос матери. Всё-таки, - подумал Итачи, - некоторые вещи не меняются даже со временем. Ему было трудно представить их по отдельности. Хотя ни разу за свою жизнь он не слышал от отца хоть сколь-нибудь нежных слов, он ни разу не предполагал, что может быть как-то по-другому, чтобы Фугаку жил без Микото, а она – без него. Нет, каждый раз, сколько бы лет не прошло, он видел их вместе. Ему всегда казалась странной эта их близость. Они поразительно не подходили друг другу. Но всё же… всё же, всё же, всё же, было у них нечто такое родное, что рассыпало любые доводы рассудка в прах. Церемония приветствия после возвращения родителей с очередной миссии всегда казалась Итачи настоящей пыткой. Этикет требовал спросить, как прошла миссия, всё ли в порядке, сказать, как ты скучал или ждал их возвращения. Но весь этот фарс был невыносим для старшего Учихи. Стоило ли врать, что время без ледяных оценивающих взглядов отца в детстве казалось ему приятным? Стоило ли огорчать мать подчёркнуто равнодушным взглядом и отстранённостью, притворяясь тем же маленьким мальчиком, к которому она так привыкла? Стоило ли спрашивать об успешности миссии, если он не видел на их одежде ни одной царапины, а в мимике и жестах Фугаку читалось такое презрение к вопросам, бросающим тень на его силу и власть? Не стоило… но тем не менее, из раза в раз, словно старинный ритуал, эти слова повторялись, а смысл ответов не менялся, хотя фразы становились всё банальнее и сложнее. Это была уже больше чем привычка. Бесцветным голосом Итачи поинтересовался, как прошла их миссия. Взамен на эту своего рода любезность он получил ледяной взгляд отца и ласковый ответ матери, которая, впрочем, тоже не видела смысла в таких церемониях. Но нарушить последовательность, заведённую их отцами, они уже не могли. Череда простых и абсолютно бессмысленных вопросов – череда односложных и несколько прохладных ответов. Долг исполнен… - А где Саске? – спросила Микото, чтобы заполнить болезненно давящую тишину, возникшую после обмена отца и сына изучающим взглядом. - Я здесь, - послышался с верхнего этажа тихий и как будто надломленный голос. Крепко держась ладонью за перила, по лестнице спускался и сам обладатель голоса. Его состояние, хотя и не было до конца известно родителям, было столь очевидным, чтобы они забеспокоились. Действительно. Как ни кутался в домашний халат Саске, на лодыжках были видны пожелтевшие следы синяков, на губе багровый засохший резец, который всё ещё не проходил, шея перемотана немыслимым количеством бинта так, чтобы не было видно и намёка на изодранное горло, кожа бледная, как у утопленника. Итачи не нужно было поворачивать голову, чтобы понять, что вызвало у матери такой шок. Впрочем, она не спешила поддаваться страхом, за что Итачи мысленно поблагодарил её спокойную натуру и уроки, извлечённые ею из долгой жизни с сильным и прямым Фугаку. Он почти видел, как несколько успокаивается её душа, когда мозг сам начинает додумывать оправдания такого состояния сына. Конечно, она поверит. Поверит во всё, что бы не сказали её сыновья – она же мать и не может иначе. Саске спускался осторожно, словно предчувствуя, что ковёр обратится в хищную змею и кинется на него, как только пальцы выпустят опору. - Что с тобой? – по возможности спокойно поинтересовалась Микото. Итачи невольно замер, обратившись в подобие древнегреческой статуи. Сейчас всё зависело исключительно от решения Саске. Что он ответит? Что выберет? Как поступит? - Заболел, - пожав плечами, ответил младший Учиха. Саске кинул вопросительный взгляд на старшего брата, спрашивая, правильно ли поступил. Итачи едва заметно кивнул, одобряя его решение. Оставаться с братом дольше не имело смысла. Вернее, не было повода. Родители здесь – Микото позаботится о Саске. А Итачи снова должен уйти в тень. Стать не больше, чем наблюдателем. Должен стать самим собой. Или должен играть роль прежнего самого себя? Никогда, никогда раньше он не чувствовал такой неопределённости во всём, что касалось мыслей и чувств. Собственное тело казалось чужим и бесполезным, голос слабым, а мысли… свободными? Он и раньше понимал, что клан сдерживает его силу. Он понимал и принимал это как данное, справедливо полагая, что на это имеются свои причины. Его направляли, талантливо, ненавязчиво, исправляя линию жизни на ладони. А он просто не видел смысла сопротивляться. А сейчас мысли полностью вышли из-под контроля отца и соклановцев. Да, это было крамольно и неправильно с точки зрения окружающих людей, но он, столь привыкший к домыслам и пересудам, уже не обращал внимания на подобные мелочи. Однако он понимал, что его самый большой враг – он сам. Он, привыкший к одиночеству настолько, что оно казалось ему родной стихией, он, порвавший все связи, он, для которого дни казались настоящим адом… он, который боялся причинить вред Саске. Сейчас неумолимо всё менялось. И ему чертовски не нравилось, что контроль над собственным телом утерян навсегда. Оставалось лишь одно средство: снова отсечь любые побеги цепких цветов связей. Уйти, уничтожить, разорвать, оставить тлеть глубоко на дне сердца воспоминания о нежности и привязанности, стать тенью, растворившись в темноте… Естественно, незаметным дом ему покинуть не удалось. Спину всё ещё жгли такие колюче-острые взгляды отца и растерянно-тоскливые – брата. Однако времени на сомнения не было: было необходимо всё обдумать, разложить по полочкам, стерев пыль с толстых книг с названием «Самоконтроль» и «Гордость». Естественно, Итачи направлялся в тренировочный парк… Тренировка – лучший способ избавиться от лишних мыслей или привести в порядок накопившиеся проблемы, разложив в разуме всё по полочкам. Тренировка – это одновременно концентрация и полное спокойствие. Полдень. Тени стыдливо прячутся на несколько коротких мгновений, чтобы потом возродиться снова. Солнце на верхушке небосвода нещадно жжёт натруженную шею и плечи. К полудню Итачи без сил упал на траву, чувствуя, как медленно плавится каждая клетка тела. Несколько часов он нещадно изматывал тело в надежде измотать и душу, однако ничего не получалось. Чем больше болели ноги и руки, тем больше приходило понимание собственного бессилия. Он помнил всё: каждое прикосновение, каждый оттенок запаха, каждое ощущение - и ничего не мог с этим поделать. Потому снова и снова волны злости, почти ярости накатывали на него, захлёстывая с головой. Потому снова и снова он вонзал кунаи, сюрикены, катану в древесину, чтобы стереть боль из воспоминаний, чтобы забыться краткими мгновениями иллюзии счастья. Однако это уже не помогало. Он помнил ту ночь, много лет назад, когда в отражении катаны видел свою треснувшую маску, когда маленький брат сказал ему то, чего подсознательно он так отчаянно желал. Тогда он уже понял, что это самообман, что ничего он не желал так рьяно, как снова почувствовать упоительно-приятную тяжесть и теплоту тела Саске. Он злился на самого себя. Сейчас, вспоминая о той памятной ночи, он видел не просто маленького мальчика, жмущегося к брату, он видел почти соблазнителя, который уже тогда мог свести его с ума, если бы не иллюзия братской любви. О, Итачи был уверен: если бы он тогда понимал свои чувства, грань могла быть стёрта самым невинным из прикосновений глупого маленького брата. В нём таился бес. И это самое воплощение тьмы угодливо подсказывало ему новые поводы для самобичевания, разоблачая в каждом его братском поступке всё новые доказательства собственной надменности и эгоизма. Всё-всё, до последней улыбки сейчас казалось ложью, предающей Саске. И словно бы утопали в мареве отвращения к себе те хрупкие воспоминания настоящего ужаса, когда леденела кровь от одного взгляда на раненого Саске. Итачи просто не помнил, подсознательно усиленно прогоняя любые попытки доказать собственную невиновность, запечатывая всё светлое глубоко внутри. И демон похотливо смеялся, находя сотню поводов для того, чтобы случайно остаться наедине с Саске. Итачи постепенно обдумывал, смаковал детали, когда сможет снова поддаться влечению. Потом будет всё: самобичевание, оправдания, боль и ненависть, но главное: он добьётся своего. И снова чудовище внутри хохотало, как безумное, показывая внутренней сущности отражение зеркала, в котором он, Итачи, был тем самым бесом. Грудь ныла от боли, глаза щипало от длительного использования шарингана, а по венам гуляли потоки адреналина. Мышцы закостенели, и встать не было никакой возможности. Итачи закрыл глаза, прячась от слишком яркого солнца. Снова этот чёртов образ: лунный свет, словно лаская, скользит по обнажённому бедру. Зажмурился, до боли, до цветных кругов, до полной слепоты. Образ исчез, зато ноздри защипал пряно-сладкий запах. Старший Учиха облизнул губы, в попытке стереть следы мучивших воспоминаний. « Что мне делать?» - думал Итачи едва ли не с суеверным ужасом. Раньше жизнь была для него линией, о которой он знал всё, с точностью до мелочей. Каждая точка, будь то пройденный этап, или же настоящее, всё казалось простым и не имеющим никакой иной альтернативы. У него не было другой жизни – и желать иного он просто не мог. Решения принимались легко: выстроенная логическая цепочка неминуемо приводила к конечному результату. Планы менялись, срывались, но неизменно оставались понятными. Даже если нечто непредвиденное появлялось на пути, Итачи не составляло труда просто обойти препятствие, ведь он понимал, что путь есть: вот он, так близко, и иного быть не может. Сейчас же всё было совершенно иначе. Жизнь для него перестала быть туго натянутой нитью. Он необычайно чётко представил картину, в которой можно взять в ладонь его жизнь и, размахнувшись, с силой впечатать её в стекло. Со звоном упадут несколько важных осколков: «гордость», «независимость», «непоколебимость». Алым соком потекут воспоминания и чувства. Зато змеящиеся, схлёстывающиеся и разветвляющиеся трещинки, исходящие из сердцевины, станут его судьбой: такой же многогранной, странно-таинственной, тёмной и неизвестной. Сложные переплетения заставят его искать новые пути, в которых он уже не будет хозяином положения. Отныне он не сможет быть ни в чём уверенным, ведь сердцевина, от которой бегут незримые линии жизни – это Саске. Противоречивость собственных чувств в некотором роде дезориентировала Итачи. С одной стороны, он не мог игнорировать аномальное желание своего тела, а с другой стороны, и помыслить не мог о том, чтобы хотя бы прикоснуться к Саске. Но что он мог сделать, когда Саске сам почти провоцировал его? Ведь он, Саске, не видел ничего плохого в том, чтобы приближаться к самому опасному шиноби в деревне. А всё потому, что он не чувствовал опасности, сохранив далёкий полузабытый образ из детства, в котором добрый нии-сан ещё умел улыбаться и выполнял свои обещания. Нужно было это немного изменить. Итачи усмехнулся наивности собственных мыслей. Немного? Нет, нужно сделать так, чтобы Саске и смотреть боялся в его сторону, чтобы проходил мимо на улице, не желая признавать своё с ним родство. Да, это будет тяжело, учитывая собственные чувства, почти невозможно. Но всё же, реально. Итачи всегда хорошо владел иллюзией, и было невозможно представить, чтобы что-то в этой области не получалось. Он создаст полную иллюзию равнодушия, отвращения, ненависти. Его решительность не дрогнет, останется лишь дёрнуть за нужные ниточки. А у младшего ребёнка в семье, это, наверняка, зависть…