Рассвет наступает всегда...

Глава 4. Марионетка с бьющимся сердцем. Итачи не зря носил негласный титул короля иллюзии. Из воздуха и пепла, одним лёгким движением аристократических пальцев он мог создать иллюзию, заставить жертву подчиняться любому приказу. И сейчас он себе не изменил. Он всегда оставался лишь безмолвным наблюдателем чужих страстей, никогда не участвуя в них. Поэтому в отсутствие других занятий он развлекал себя наблюдением за чужими жизнями. Можно сказать, он постепенно учился у них эмоциям и чувствам, а так же, как ими управлять. Здесь, когда дело касалось его брата, он не мог потерпеть неудачи. Казалось, он может на память вспомнить каждую его царапинку, ведь братские чувства – единственное, что не до конца погибло в нём. Он знал Саске настолько, что любая его неожиданность казалась такой ожидаемой, важной, почти необходимой и безумно, безумно желаемой! Только те слова… той далёкой ночью. Их он не ожидал услышать никогда, ведь вера в то, что существует ещё кто-то, такой родной и близкий, погибла в нём ещё в детстве. Увы, это было так давно, что казалось миражом. Итачи с точностью до вздоха знал все болевые точки Саске. Он никогда не стремился давить на них, до этого момента. Но сейчас он, словно талантливый кукловод, протянул леску сквозь живую плоть, туго натягивая нити для манипуляции. Он так хорошо знал все слабости маленького брата. Что могло быть проще, чем поддеть за тайные крючки столь впечатлительного юношу? Что могло быть сложнее не сорваться самому и не причинить при этом слишком много боли родному существу? Он весьма чётко обозначил самое слабое место Саске. Действительно, хотя это тщательно скрывалось ото всех, в особенности, от Итачи, Саске чувствовал горечь обиды и ревности, когда старшего Учиху хвалили. Он видел, что удовольствия эта похвала нии-сану не доставляла, но что он мог поделать, если практичная гордость родителей, которую он путал с нежной привязанностью и любовью, так задевала его? Он же видел, как сентиментально улыбается мать, поглаживая по волосам аники, он видел, с какой гордостью отец говорит о своём сыне так, словно он единственный, а Саске и не существует вовсе. Это равнодушие, которым порой его награждали родители, задевало его сознание гораздо сильнее, чем он показывал. Впрочем, завистливые взгляды и стремление во всём превзойти старшего брата, которое ещё не совсем сформировалось в его, по сути, чистых помыслах, не остались незамеченными для старшего Учиха. Оставалось лишь развить эти его чувства. Итачи читал младшего брата, как раскрытую книгу, и прекрасно видел следы переживаний на его детском личике. «Так будет лучше для него» - уговаривал себя Итачи, награждая отото очередным колким взглядом. Признаться, он сделал всё, чтобы Саске возненавидел его. Итачи всегда был отличным актёром, и сейчас роль свою знал наизусть. Потому не составило никакого труда внушить Саске мысль о том, что он презирает его всем сердцем. В начале было тяжело сдерживать свои истинные эмоции, продолжая сохранять на лице извечную маску холодности и надменности. Особенно сильно хотелось бросить весь этот лживый фарс, когда он видел непонимание, испуг, страх и боль на ещё совсем юном личике Саске. Но он, словно мантру, каждый раз повторял: «Так будет лучше для него» - и продолжал лгать. Всё началось с взгляда… Холодные, колкие взгляды, словно обжигающие кожу осколками разбитых льдинок. Саске ещё ничего не понял, но почувствовал, как вспарывают кожу эти безумно жестокие взгляды. Потом, всё меньше и меньше, Итачи проводил время дома, прячась от неизбежных встреч на собраниях АНБУ, на миссиях, и просто в парке, целыми ночами наблюдая за сонной деревней. А Саске? Мог ли он предполагать, сколь серьёзно было намерение брата уничтожить любые чувства, любое, пусть и случайное влияние, на его жизнь? Мог ли он представить, сколь изощрён будет в своих пытках неизвестностью или надменностью Итачи? Поначалу поведение старшего брата казалось отото странным, необъяснимым. Он словно и не обращал внимания на показушные шипы, которые Итачи с таким трудом выпускал при виде его. Саске просто не чувствовал острых уколов, продолжая слепо любить старшего брата. Время шло, и поведение Итачи становилось всё более неприкрыто-грубым, холодным, почти жёстким. Он даже не пытался скрывать свою неприязнь при посторонних, и Саске всё чаще ловил на себе сочувственные и жалостливые взгляды других людей, порой, даже соклановцев. Их жалость начала казаться унизительной, что постепенно будило в Саске не самые лучшие чувства к Итачи и особенно к себе. Естественно, не имея других идей по поводу такой резкой смены расположения старшего брата, он стал копаться в себе. Что мог молодой, эмоциональный подросток, с таким богатым багажом страхов за спиной придумать? Какое объяснение дать? Конечно, он решил, что во всём виноват сам. Год. Триста шестьдесят пять дней. Четыре полные недели дождей. Сто три миссии. Осень, зима, весна, и снова лето. Вспоминая это время, Итачи не помнил ничего, кроме вязкого, липкого облака тумана, пеленой лежащего перед глазами. Он был везде: деревья, дома, и даже люди казались чуточку смазанными, словно потёкший от дождевых капель рисунок. Миссии, лица людей, события и время – всё смешивалось в одно сплошное пятно тускло-серого цвета. Как трещинки на, казалось бы, идеально ровном потолке комнаты, прорывались сквозь серый цвет яркие вспышки разных цветов: иногда, когда, неожиданно поднимая голову, с недоверием он обнаруживал, что уже зима, и идёт снег, это были ослепительные вспышки белого; часто, но не настолько, чтобы до конца привыкнуть – красные пятна крови временных напарников; реже – синий или насыщенный зелёный; и считанные секунды в краткие мгновения забытья – угольно-чёрный с таким знакомым огоньком – единственное напоминание о приостывшем желании. У него получилось: связи разорваны, собственные чувства сожжены до пепла, клеть держит в изоляции даже тогда, когда горный ветер сдувает с волос опостылевший серый цвет повседневности. И не осталось ничего – только гадкое ощущение, что всё было напрасно, что воспоминания никуда не делись, а подчёркнутое равнодушие ранит не его – а кого-то другого. Это он понимал сейчас, неспешно прогуливаясь по уединённым улочкам тренировочного леса. Однако тогда всё казалось таким логичным, правильным, нужным. Он до последнего не понимал, когда же всё пошло не так? И почему, чёрт возьми, почему его брат за какой-то год изменился настолько? Они почти ненавидели друг друга: два брата, чья кровь принадлежит одному из сильнейших кланов Конохи, великие шиноби. Более у них не осталось ничего общего, кроме покрытых ледяной коркой забвения воспоминаний. Каждый из них старался выкинуть эти причиняющие боль обрывки прошлого, прятал их как можно дальше, и притворялся, что их никогда не было. Они притворялись, скрывая правду ото всех, включая самих себя. Однако каждый в тайне бережно лелеял, охранял воспоминаниях о днях настоящей братской любви, хотя и клялся, что давно уничтожил их. Боль, сожаление, раскаяние и тайное отчаяние – всё это было одно на двоих, общее. Итачи продолжал усердно делать вид, что холоден к «надоедливому» младшему брату, а Саске… А он просто отвечал тем же, не видя иного способа избавиться от чувства обречённости, которое в последнее время становилось для него невыносимым. Приходилось по крупицам выдавливать из себя злость, чтобы не впасть в полное отчаяние. Хотелось хоть немного вернуть тот холод, который волнами излучал аники. Но что он мог сделать с собой, если кроме боли, испепеляющей, но слишком тихой, он ничего испытывать не мог. Приходилось играть: притворяться, что он действительно возненавидел брата, хотя на самом деле, раз за разом его гнев находил лишь одного виновника: самого себя. В тайне, тщательно охраняемой и лелеемой, они хранили свои истинные чувства, скрывая их друг от друга. Что могло быть больнее и тяжелее, чем это? Только вина. Каждый в равно-тяжёлой степени винил себя и, подстраиваясь под настроение другого, снова и снова принимался за фарс, чтобы выиграть время, выплеснуть ещё немного желчи. В итоге они стали тенями друг друга: движение одного повторяло движение другого – и всё начиналось по кругу. В отражении зеркал они стали единым целым, нужно было лишь разбить тонкую грань реалии. Чем больше они показывали клыки, тем больнее становилось им самим: это был самый действенный, изощрённый способ пытки и самобичевания. Сейчас Итачи отдал бы многое за то, чтобы вернуть «его маленького Саске». Теперь он искренне волновался за то, что однажды увидит вместо Саске своё отражение: холодного, апатичного, страдающего от скуки, забывшего о ценности жизни. Сейчас он видел лишь тень прежнего Саске. Приходилось по крупицам вытягивать из него хоть какие-то эмоции. Сегодняшнее утро не было исключением: Итачи так желал почувствовать в ставшем таким холодном голосе родные эмоции, что стал специально злить младшего брата. Играть с ним, раздражать, вызывать на поединок стало для него так необходимо, словно ненависть и обоюдная злость стали последними ниточками, связывающими их вместе. Итачи стал превзойдённым кукловодом, но он забыл одну важную вещь: у его марионетки билось сердце. Саске не был бездушным равнодушным куском дерева, и, подражая брату в искусстве, принялся создавать новые, более совершенные маски отчуждённости. Однако ни одна из них не была такой же идеальной, как у аники. Саске прятался за отстранённостью, как за личным щитом, порой, скрывая слишком глубокие чувства. Итачи и подумать не мог о том, ЧТО хранит в мыслях его маленький брат.