Рассвет наступает всегда...

Когда неожиданно, ни сказав родителям и слова, Итачи вдруг ушёл, Саске почувствовал недоумение и лёгкий налёт страха. Он, словно невидимые иголочки, вонзался в кожу. Сердце гулко стучало, и Саске казалось, будто мать, склонившаяся над ним, и отец, задумчивым взглядом сверлящий дверь, чувствуют, каким странным эхом отдаётся стук от стен. Однако они вроде бы ничего не заметили. За эти несколько дней он успел так привыкнуть к постоянному присутствию брата, что чувство защищённости пропало, стоило ему уйти. Казалось, что он вернулся в ту ночь, когда одиночество кидало его в котёл несущественных ужасов. Мальчик прикрыл глаза и сильнее почувствовал, как кровь стучит по вискам, как подрагивают ноги. Но меньше всего ему бы сейчас хотелось показать своё разочарование отцу, который и так считает его слишком слабым, чтобы с гордостью носить фамилию Учиха. Микото прикоснулась ладонью ко лбу мальчика. Он, полностью сосредоточившись на своих мыслях, вздрогнул от прикосновений прохладных пальцев. Мгновенно отдёрнув руку, Микото уверенно произнесла: температуры нет. Саске рассеянно кивнул. - Как прошла миссия? – чтобы уменьшить риск появления неловкой тишины, спросил он отца. - Как всегда. Ничего особенного, - последовал холодный лаконичный ответ. Саске стало неуютно от такого пренебрежения, открыто демонстрируемого отцом. Он замолчал и не решился больше ничего спрашивать. Сейчас больше всего он хотел остаться один, немного отдохнуть или пойти за Итачи. Почему? Почему он так быстро ушёл, словно больше не хотел оставаться дома? Чтобы мать не успела заметить ссадины, оставшиеся от верёвки, Саске как можно скорее выскользнул из дома. Микото, которая как раз в это время занялась распаковкой походных сумок, смогла только кивнуть сыну на просьбу пойти развеяться, продолжая сосредоточенно раскладывать помятую одежду, комплекты оружия и другие безделушки. Саске с облегчением улыбнулся и почти выскочил прочь из дома, не забыв прихватить куртку. Наконец он остался один. Странно, раньше одиночество никогда не приносило ему облегчения, скорее наоборот. Тяготило молчание, отскакивающееся от стен и многократно усиливающееся в сознании. Страшило осознание того, как неестественна в этой шумной, неугомонной деревне подобная роскошь. А сейчас краткие мгновения наедине с самим собой казались настоящим подарком. Не видеть жестокого взгляда отца, не чувствовать переходящей все границы заботы матери, наслаждаться покоем мыслей. Сейчас ему было это необходимо. В душе было мерзкое чувство, что Итачи не просто так в спешке ушёл из дома. Если бы он так хорошо не знал своего брата, то сказал бы: сбежал. Однако это слишком глупо. Саске достаточно хорошо знал своего брата. Хотя он и не понимал его мыслей и философии, он знал, что никогда и не от чего он не бежал. Но так же хорошо он знал, что это не в его характере: вот так просто уходить, не проронив и слова. Да, Итачи никогда не был многословным, предпочитая хранить молчание. Но всегда перед уходом он по обыкновению говорил хотя бы банальное «До скорого». Ведь он знал, как Саске волнуется из-за каждой его миссии. Возможно, это было слишком эгоистично со стороны Саске: заставлять Итачи в угоду своим страхам обещать, что он вернётся, но разве мог он иначе? Страх, волнение и необъяснимая печаль каждый раз настигали его, как только дверь с таким родным скрипом скрывала гибкую тень в маске кота. Он ведь боялся, сотню раз уверял себя, что он вернётся, что никогда не даст убить себя, но всё равно продолжал бояться, что однажды он вместе с другими шиноби останется лежать на поле битвы, мёртвый, холодный, с пустыми глазами. Не раз эта картинка являлась ему в кошмарах, но ни разу Саске и слова не обронил о своих страхах при Итачи. Тот сам всё понял: догадался по глазам. И вот сейчас это его безмолвное прощание. Саске не мог избавиться от чувства, что это он каким-то образом причастен к отстранённости Итачи. Он всегда так остро чувствовал все изменения в настроении аники, словно паук, чувствующий колыхание родной паутины за несколько метров. И сейчас он чувствовал, что что-то неуловимо менялось, прямо сейчас, в эту секунду. И рассеять или подтвердить это мог только сам нии-сан. А идти сейчас к нему он не мог: слишком свежо было чувство, что он хотел бы побыть один. Да и Саске не мешало бы посидеть где-нибудь в спокойном месте, без посторонних, отдохнуть. Торговая улица манила прохожих шумом и неугомонным весельем. Ещё в квартале Учиха Саске слышал весёлый смех, громкие разговоры, и крики продавцов, предлагающие самые разнообразные товары. Однако сейчас вместо желания окунуться с головой в праздное безделье, появилось стремление уйти от источника шума как можно дальше, спрятаться от посторонних глаз. У ворот он уже перешёл на бег. Оставляя за спиной молчаливые укоры родителей, собственную неуверенность и воспоминания, которые жгли шею даже сейчас, он бежал прочь ото всех проблем, от шума. Остановился он только тогда, когда деревья полностью накрыли его тенью. Смахнув со лба капли пота, огляделся, определяя местность. Всё верно, где-то рядом должна быть тренировочная площадка, на восток отсюда главные ворота Конохи. Жарко. Даже слишком. Солнце ещё только стыдливо показывается из-за каменных ликов пяти каге, а кожа уже плавится, словно воск. Нужно немедленно спрятаться от этого невыносимого зноя, от духоты, от неутолимой жажды. Память услужливо подкинула полузабытое воспоминание о том, как однажды Итачи показал ему замечательное место. Там было так спокойно и темно – тень деревьев скрывала от посторонних взоров и вездесущего солнца маленькую полянку. На ней росло дерево. Длинные узловатые ветви тянулись в длину, а не в высоту, и даже будучи маленьким, Саске легко мог забраться на самую нижнюю ветку. А дальше, перебираясь всё выше и выше, с ветки на ветку, он находил самую удобную и ложился прямо на неё. Раньше, когда свободное время было в избытке, он просто засыпал в своём укромном месте. Тень, подобно защитному барьеру, всегда опутывала его. Странно, но он никогда не чувствовал холода. Хотя, даже если светило такое же испепеляющее солнце, как сейчас, на том дереве всегда был густой полумрак, он никогда не ощущал холода. Только лёгкие прикосновения влажно-прохладного ветерка. Как дикий зверёк, как уставший гепард – он позволял себе лечь на толстую ветку, вытянувшись вдоль, положить руку под голову, чтобы было мягче спать, и просто уснуть сном без всяких сновидений – хороших или плохих. И неизменно во сне нос щекотал едва уловимый сандаловый аромат – терпкий и нежный. Он никому не говорил об этом месте. Похоже, только он и Итачи знали о нём. Да и Итачи никогда в нём не появлялся, сколько помнил Саске. Дорожка, укутанная разросшимся терновником, змеилась меж высоких деревьев. Солнечные лучи в чащобе пробивались сквозь плотный слой изумрудной листвы уже реже. Яркими косыми линиями они то здесь то там полосовали землю. Но уже хотя бы не жалили так остро, как в деревне. И вот она, выросла из ниоткуда, до боли знакомая, почти сказочная поляна. Сорная трава щекотала лодыжки. Прыжки по дереву – радостной болью отдаются мышцы. Удобная ветка мягко пружинит под ногой. Аккуратно пустившись – голова немного кружилась – Саске прислушался к своим ощущениям. Какое-то особое сонное состояние волнами накатывало на него, и противиться становилось всё сложнее. Как раньше, забыв обо всём, он растянулся на древесине. Было не очень удобно, но окутывающий его мягкий дурман не желал отпускать, и, в конце концов, он провалился в глубокий спокойный сон. Глаза распахнулись сами собой. И перед ними мгновенно возникла мягкая крона знакомого дерева. Саске с упоением вдохнул наполненный лесными ароматами воздух. Он ещё больше освежил его. А потом сердце дрогнуло от неожиданно возникшей мысли: сколько он проспал? Время в этом волшебном царстве словно замирало каждый раз, когда Саске приходил. И сейчас он чувствовал, как утекает оно невидимыми секундами по пальцам. Сколько прошло времени? Паника, совершенно неожиданная и необоснованная, возникла из неоткуда и напугала самого хозяина. А вдруг его уже ищут? Раньше такие мысли и не побеспокоили бы мысли Учихи, но сейчас всё было по-другому. И всплыл в голове образ: всё окутывает жемчужно-серый туман. Деревья бесплотными тенями, безмолвными свидетелями холодно маячат повсюду, скрытые туманом. И он, чёрный демон с алыми глазами, которые, как никогда раньше, выражают столько эмоций, что невольно упиваешься красотой его ярости. А ведь Саске даже и не додумался спросить, как Итачи оказался там? Тогда? Быть может и сейчас он беспокоится? Раньше Саске бы всерьёз никогда не подумал об этом – слишком привык к равнодушию. Но сейчас ему отчего-то казалось, что Итачи скрывает гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Пряный полумрак надёжно укутывал от солнечных лучей. С трудом поднявшись – тело затекло – он перебрался на ветку пониже и уже тогда спрыгнул. Трава заглушила звук неожиданно неаккуратного падения. Саске упал спиной на обжигающие прохладой травинки. Ноги гудели, колючие импульсы расползались от ступней. На секунды он выпал из реальности, а воздух вышибло из груди. Он так и лежал на траве, и лёгкие обжигало пустотой. Но вот он с кашлем поднялся, невольно отметив жгучую боль на щеке. Похоже, он ещё и поцарапался. Что ж, прекрасно! Упавшие на гибкие травинки капли казались совсем чёрными. Время здесь необычайным образом растворялось в мареве полумрака. Ни единого лучика не было видно сквозь густейшую крону деревьев. Саске, немного пошатываясь, едва ли не на ощупь нашёл скрытую густым кустарником тропку. Шуршащие шаги тонули в море лесных звуков. Буквально через несколько шагов появились первые лучи. После сладкого полумрака они казались слишком яркими. Так что Саске невольно щурился несколько мгновений. А потом, постепенно привыкая, вынужден был признать, что зря волновался и торопился. Судя по тому, как ложился свет на землю, он проспал совсем недолго. Неспешно гуляя по лесу, он неожиданно поймал себя на мысли, что не понимает, куда идёт. Сумрак и изумруды влажной травы сменились солнечно-салатовыми оттенками и ещё более жгучим светом, заливающим буквально всё. Тени были совсем маленькими, незначительными. Они стыдливо прятались под узловатыми корнями и грудами валунов, забирались под листочки и в дупла деревьев. «Значит, недавно миновал полдень» - быстро подсчитал Саске. Шаг за шагом – возвращаться в деревню не хотелось. Он бродил по лесу совсем недолго, и вдруг, в шелесте ветра ему послышалось, что кто-то произнёс его имя. Была ли это игра воображения, или солнечные лучи распалили его слишком сильно, этого он не знал. Но резко развернулся, полностью уверенный, что спутать не мог. Да и голос был какой-то знакомый. Только вот интонации. Никогда, он был в этом уверен, даже в бреду его имя не произносили ТАК: на выдохе, словно впиваясь губами в каждый звук. И Саске, в мгновение принявший решение, словно слепец, пошёл за звуком стихшего голоса. Ступая по хрустящим травинкам как никогда осторожно, он двигался туда, куда подсказывала интуиция. Едва касаясь носками земли, он остановился у высокого дерева, тенью скрывающего его от посторонних взглядов. Он и сам не до конца понимал, чем вызвана такая чрезмерная осторожность. Быть может, это была банальная осторожность шиноби, которая не дремала нигде и никогда. В конце концов, возможно, ему, правда, не стоило идти сюда. Может быть, это была игра воображения, а он случайно набредёт на группу вражеских шиноби. А быть может, интуиция и адреналин играли в крови торопливую мелодию. Облокотившись о шершавый ствол, он изо всех сил вытянул шею, пытаясь проникнуть взглядом сквозь листву. Было весьма нелегко удерживать равновесие и при этом выглядывать в воздушном море зелени человека, который только что привлёк его внимание. Сначала он ничего не видел: обзора хватало лишь на то, чтобы разглядеть неясный блеск в древесине дерева напротив. Но, блуждая взглядом по земле, он увидел то, что заставило его на миг похолодеть, а потом вспыхнул изнутри. Сердце его дрогнуло толи от испуга, толи от удивления, когда в неподвижно лежащей фигуре он узнал брата. Тот лежал прямо на траве, одной ладонью прикрывая глаза от яркого солнца. Чёрная водолазка, закрывающая горло, казалась лоснящейся шкурой ворона в сравнении с салатовыми стебельками. Грудь под ней ходила ходуном. Даже с того расстояния, на котором он находился, Саске буквально почувствовал, как подрагивают кончики пальцев Итачи; как дрожат угольно-чёрные ресницы под рукой; как мечутся под закрытыми веками глаза. Он словно дышал согретым от дыхания брата воздухом и чувствовал на коже каждый его полувыдох-полустон. Было так непривычно ощущать себя безмолвным свидетелем его тренировки: раньше он бы не осмелился вот так стоять и наслаждаться тем, как элегантно поблёскивают смолой пряди рассыпавшихся, словно нимб, волос. Полностью привыкнув к равнодушию брата, он постепенно начинал забывать, какой он на самом деле. И сейчас, как никогда жадно, Саске впитывал в себя его лицо, наполненное такими глубокими, не задетыми трещинами самоконтроля, эмоциями. Он видел усталость, безмерную и тяжкую, видел следы внутренних переживаний, всегда так надёжно охраняемой рассудком. Лицо его истинного брата было великолепным. Сведенные лёгкой судорогой, его черты были неизменно-аристократичными. Скулы, такие гордые, точёные, купались в полуденном солнце, а чуть приоткрытые губы манили, притягивали, словно умоляли: почувствуй их сладкий, свежий вкус. Саске чувствовал, как медленно разбухает сердце, как стучит в висках кровь, как неумолимо тянут его вперёд секунды, и как отчаянно сопротивляется его тело. Глаза Итачи оставались закрытыми всё то время, пока Саске следил за ним. Внутренне уже зрел протест: это неправильно, неоправданно, против природы. Но мальчик уже не мог остановиться. Желание, настолько ощутимое, что цепенели мышцы, впервые так затрагивало его пока слишком восприимчивое тело. Он просто не мог оторвать взгляд. Да, это было неестественно, наслаждаться каждым мгновением, когда он, Итачи, аккуратно подправил рассыпавшиеся волосы, и те нестройным каскадом легли вокруг. Трава, словно дикая волна со светлыми барашками морской пены, лизала ступни Итачи. Он лежал спокойно, полностью расслабившись, отдавшись на волю лесных нимф. Ветер, до этого шевеливший лишь высокие кроны деревьев, неожиданным вихрем разметал волосы Саске, направив поток листьев лёгким листопадом в сторону Итачи. Он, словно средневековая статуя, не пожелал сделать и движения, пока сверху его не осыпал дождь изумрудной зелени. И вдруг, Саске показалось, что он ослышался, Итачи застонал. Мягко, едва слышно дрогнули губы, и из его горла вырвался до восторга сладкий, томный стон. Саске замер будто громом поражённый. Внутри него поднялась такая волна горячего, обжигающего желания, что это вызвало настоящий шок у подростка. Горячие токи подобно лаве текли по венам. Неожиданно, это мог быть лишь шёпот ветра, но он был уверен, что не ослышался, Итачи прошептал одно единственное слово: Саске. Он бы никогда не поверил, что его брат может произносить так – так его имя. Он бы отрицал до последнего, что возглас, заставивший его прийти сюда, издал именно он. Он бы смеялся над любым, который посмел бы сказать, что его голос был полон обжигающей кончик языка страсти. Но он сам это слышал: каждый звук ласкал слух – и он уже чувствовал на губах его обжигающее дыхание. Саске судорожно облизал губы и тут же испуганно выдохнул. А потом мгновенно прижал ладонь ко рту. Он даже боялся представить, что будет, если Итачи застанет его здесь. А Итачи будто ничего и не заметил. Такая рассеянность была для него нехарактерна. Но вот растянутые секунды, нагоняя упущенное, взорвались ярким фейерверком. Итачи резко распахнул глаза и не менее резко поднялся. Листья слетели с его одежды и, описывая в воздухе лёгкую окружность, опустились на землю. Даже сейчас, когда риск быть найденным был максимально велик, Саске не мог двинуться с места, продолжая заворожено смотреть, как длинными волнами опускаются волосы на плечи Итачи. Он небрежно откинул назад мешающие пряди, и они заблестели на игристых солнечных лучах. Но вот он, словно очнувшись от сладкой полудрёмы, собрал руками волосы и заделал их в привычный хвост. И словно лопнула магическая дрёма. И спала пелена с глаз Саске. И неожиданно остро он осознал, как же хочет быть этими руками, что прикасаются к чёрному шёлку волос. - К чёрту! – голос ещё хранит сладостно-нежную хрипотцу, но уже возвращает столь ненавистную для Саске невозмутимость. Итачи разворачивается к нему спиной и резко дёргает кунай из древесины. Спустя минуту неспешные шаги растворились в восточном направлении. Оставаться более не имело смысла, и сдерживать рвущиеся из груди шумные вздохи – тоже. Он сорвался резко, полностью забыв о хрупком состоянии своего тела, и кинулся прочь от этого воистину проклятого места. Он бежал, долго, без оглядки, не понимая куда и отчего. Оставляя что-то драгоценное, родное позади, он чувствовал, как стучит сердце, и не мог остановиться, пока не почувствовал полное опустошение. Ноги отчаянно задрожали, подогнулись и окунулись в изумрудно-сочную траву. Саске упал, руками опираясь о землю. Дыхание хрипами слетало с приоткрытых губ, голова опущена, а волосы растрепанными прядями спадают на мокрый от влаги лоб. Ему казалось, что никогда он так быстро не бежал, никогда так не истощал силы. Не выдержав напряжения, он просто упал, откатившись на спину. Лёгкие ныли от боли, горло саднило, а сердце продолжало выплясывать немыслимые ритмы. Тело металось в лихорадке, и причина этого была вовсе не в беге. Всё это было для него так ново: чувства, ощущения, желания – что он не воспринимал самых страшных сторон реалии. Перед мысленным взором всё ещё стоял его брат. Раньше Саске казалось, что он успел изучить едва ли не каждую чёрточку, каждую интонацию, каждое его движение (сказывался долгий опыт наблюдения за его тренировками). Но после сегодняшнего… Саске был вынужден признать, что не знает о нём ничего! Никогда раньше он не видел, чтобы Итачи был таким: измотанным до боли в мышцах, расслабленным, небрежно-безмятежным и невозможно – невозможно притягательным! Раньше Саске никогда не представляло повода задуматься, что представляет его брат, как мужчина. Он всегда видел в нём брата, гордость отца, отличного шиноби, ставшего в тринадцать капитаном команды АНБУ. Но никогда он не видел в нём кого-то настолько властного, красивого, вольного свести добрую часть Конохи одним лишь взглядом с ума. И никогда он не чувствовал себя настолько свободным, заново воскресая в памяти его выпавшие из хвоста пряди, его приоткрытые в муке губы и его голос. Пожалуй, последнее запомнилось ему гораздо больше. Эти хриплые нотки, томные вздохи и открыто соблазняющий голос. Даже в мыслях он сводил с ума, подавлял волю. Если бы не страх быть раскрытым, Саске точно не смог бы не поддаться этим умоляюще-просящим интонациям. Стоило лишь вспомнить то, как звучало собственное имя из его уст, и мурашки весёлым табуном бежали по спине. Хотелось покоряться, немедленно оказаться Саске едва ли не стонал от нахлынувшей на тело истомы. Странно, но всё его тело дрожало, словно от горячки, а горло скребла невыносимая жажда. Впервые он чувствовал нечто подобное: щёки горели ярким румянцем, мысли лихорадочно метались от смущения к детскому интересу, выходящему за грани разумного. И вдруг, словно кушак ледяной воды, появилось осознание: кто он и о чём думает. Саске отчаянно вздрогнул, поняв, насколько далеко успел зайти в своих мыслях. Приятная истома, охватившая разгорячённое бегом тело, стала казаться греховной, мысли похотливыми, а желания запретными. Но что он мог делать, если живое детское воображение услужливо дорисовывало картины того, что так кротко скрывает одежда? Щёки с нежно-розового стали пергаментно-белыми. Чтобы стряхнуть наваждение, Саске резко вскочил. Он мгновенно пошатнулся: перед взглядом всё плыло и качалось. Но он только плотнее стиснул зубы и сфокусировал взгляд на дереве, стыдливо скрытом в тени. Единственный выход сбросить напряжение – хорошая, изматывающая тренировка. Саске достал комплект кунаев и сюрикенов, недавно подаренный родителями. Удар – острый металл стукается о дерево тупым концом и падает в траву поблизости. Саске моргнул: если бы отец увидел подобное, то наверняка не сдержал бы раздражённого взгляда. Осознание этого болезненно воспалило гордость, и Саске стал кидать вдвое усерднее и сильнее. Следующий кунай с лёгкостью вошёл в древесину, как нож в масло. Дерево заныло от боли. Удар, ещё удар, ещё и ещё. Раз за разом попадая в дерево, Саске упивался треском деревины, новыми отметинами, словно крохотные ранки, испещряющими кору. И не мог остановиться. Злость к себе, нагнетаемая с каждым разом всё больше и больше, заставляла не прекращать столь знакомую пытку. Он изгонял мысли, которые казались крамольными. И невольно капали вниз слёзы – вместе с кунаями его ладони покидали все силы, все чувства. Стыд мучил его, царапая коготками внутренности. На закате, полностью истощенный, Саске с трудом добрался до деревни. Не сказав взволнованным родителям и непривычно молчаливому брату и слова, он заперся в своей комнате и уснул сном Наполеона после Ватерлоо. (п/а: таки да, не смогла удержаться – это моя любимая фраза из небезызвестного произведения М.Ю. Лермонтова)