Рассвет наступает всегда...

(п/а:вторая часть, я уверена,любителям рейтинговых сцен понравится гораздо больше) Глава 5. Сон в летнюю ночь или сок чёрного ириса. Это место стало для Саске символом спокойствия и одновременно жгучей боли. Сюда сотню раз он сбегал от ставших невыносимыми упрямо-бездушных глаз. Сюда он шёл выплёскивать эмоции. Дерево доверчиво поглощало всю его нескончаемую боль, застывшую на кончике куная. Дерево не могло ничего сказать, ответить, наградить пустым взглядом или грубым словом. Дерево простодушно терпело его злые уколы и лишь тихо вздыхало от боли, когда обезумевший от одиночества мальчик проводил остриём куная по древесине. Даже бездушный материал искренне жалел мальчика. Хотя тот был неимоверно жесток для своих пятнадцати, каждый раз, когда слёзы хрусталиками катились по щекам, а мальчик падал в траву, не в силах сдержать рыданий, безмолвный свидетель его страданий, почти лучший друг, с искренней заботой кидал на засыпающего ребёнка листву, как домашнее лоскутное покрывало. Потом мальчик вырос. Слишком резко и неоправданно-тихо, словно боялся, что и это вызовет у родителей раздражение. К ним он уже давно не питал родственных чувств. Это не было то привычное раздражение, что возникало, когда он смотрел на Итачи. Просто внутренне он не простил им холодные взгляды, вечные напоминания о том, что он лишь второй сын в семье и никогда не превзойдёт Итачи, и надменные стремления сделать из них оружие клана. Стремление, разрушившее их жизни. Мальчик, который плакал под деревом, не понимая, за что отвергает его единственный брат, словно бы и остался на той сумрачной полянке между сном и реальностью, укутанный покрывалом из палой листвы. Вместо него появился совсем другой юноша, взращённый северными ветрами в царстве масок и иллюзий, в мире, который был так знаком его старшему брату. Больше не было их единого мира, сотворённого полупрозрачным пологом лунного света. Осталось лишь зеркальное отражение, в котором они могли видеть друг друга. Такие похожие, такие родные, но бесконечно далёкие. Они вместе создали иллюзию нейтральных отношений. Но никто из них в неё не верил. Каждый винил только себя, и в чужих глазах видел лишь укор. И когда их руки случайно соприкасались, оба словно обжигались прикосновением, отдёргивая ладони. И прятали взгляды, словно в них были сокровенные тайны, которые так удачно прятали за злостью и холодом. Сначала Саске стыдливо прятал взгляд от брата, стоило тому зайти в комнату. Слишком свежи были воспоминания о нечаянно увиденном случае в лесу и об ощущениях, которые он сам испытал. Казалось, Итачи видит его насквозь и читает в чёрных глазах отражение желание, грешных, запретных фантазий. Ведь не раз после этого Саске просыпался ночью в холодном поту оттого, что во снах ему являлся брат. И не просто являлся: он мучил, ласкал, прикасался. И Саске стонал, извиваясь, под его руками, губами, немыслимо-откровенными прикосновениями. Потому Саске прятал взгляд, понимая, как желает прикоснуться к этим грешно-желанным губам. А потом, когда Итачи постепенно стал отдаляться всё больше и больше, Саске едва не кричал от отчаяния: ему казалось, что брат догадывается о мыслях, посещающих его по ночам. А Итачи казалось, что Саске ненавидит его из-за того, что спустя столько лет он не смог побороть в себе желание снова коснуться его. Это была их пытка, одна на двоих. И все недосказанности, что висели в воздухе натянутыми струнами, рано или поздно должны были лопнуть от натяжения. *** (п/а: наконец возвращаемся в режим реального времени. Вечно меня заносит с этими флэшками) Дверь захлопнулась за спиной старшего Учиха с надломленным стуком. Итачи прижался спиной к двери и отклонил голову назад, на секунды забываясь в спасительном неведении. Но секунды тянулись, и намокшая одежда, мешком висевшая на плечах, начала неприятно липнуть к коже. Итачи раскрыл глаза: даже без шарингана он неплохо видел в темноте. Свет включать не хотелось. Ему нравились белые вспышки и потоки дождевой воды на оконных стёклах, создающие впечатление, что они медленно плавятся под натиском разбушевавшейся стихии. Звонко поползла вниз застёжка куртки, зашуршала плотная ткань. Итачи небрежно отшвырнул в сторону промокшую до последней нити куртку. Прошёл в гостиную; ничего необычного в комнате не было: довольно скромная обстановка, состоящая из одного лишь дивана с креслом, журнального столика с лампой и письменного стола, заваленного на добрый метр пергаментными свитками и отчётами о миссиях. Правда, одним предметом меблировки Итачи мог гордиться по праву: роскошный книжный стеллаж, наполненный самыми различными книгами, которые с упорством Учиха собирал уже две трети сознательной жизни. Чего здесь только не было: пухлые тома в кожаных переплётах с любимыми его литературными произведениями, стройные ряды профессиональных книг об искусстве шиноби, о медицине, техниках, и прочем, и прочем. Стащив не менее мокрую водолазку, Итачи остался в одних штанах. Упала на пол и затерялась среди бесплотных теней резинка – и волосы чёрным каскадом легли на обнажённые плечи. Капельки воды стекали по его прессу, рисуя ровные узорчатые линии. Утренний разговор, который и душевным можно было назвать с большой натяжкой, не выходил у него из головы. Воспоминания стайкой бесплотных мух роились в голове, и отмахнуться от них казалось почти нереальным. Снова он не сдержался… это входило у него в привычку: при первой встрече выводить из себя отото. Ничего не поделаешь. Слишком уж его раздражал этот надменно-жёсткий тон Саске, его манера быть безучастным и грубым. Он стал гораздо сильнее, но не настолько, чтобы противостоять ему. О, если бы Итачи хотел, он мог давно заполучить Саске. Но что-то всегда его останавливало: воспоминание о стеклянном взгляде Саске тогда, под навесом. Сейчас он перешёл границу. Конечно, поведение Саске ничуть не изменилось, но он чувствовал, как порвалась невидимая ниточка, держащая его на расстоянии. И Саске снова вспылил. Раньше Итачи мог только досадовать на это, но сейчас хоть какие-нибудь сильные чувства в отото вызывали в нём некое извращённое удовлетворение: горящий взгляд, прожигающий дотла, судорожно сжатые кулаки, готовые вцепиться в горло, и дрожащий от ярости голос. Пусть лучше так, чем эта его надменность. Итачи кинулся к кровати, как к единственному избавлению, пусть и временному, от тревог. Закрыв глаза, он сосредоточился на своём желании заснуть. С трудом, под музыку грома и дождя, но он заснул. Утром Итачи проснулся едва ли не в полдень. Хотя обычно он просыпался чуть ли не с первыми лучами солнца, сегодня он изменил себе из-за того, что полночи провёл под дождём. Голова немного побаливала, пока он собирался. Но, так или иначе, оставаться в пустом доме наедине с призраками прошлого он больше не мог. *** Он не видел ничего вокруг, пока бежал сквозь плотную толпу прочь. Всё внутри словно прожигал сизоватый дым сигареты – желание оказаться как можно дальше от этого проклятого квартала толкало в спину. Он задыхался, кровь текла из прокушенной губы, а ноги подгибались, но он не обращал на это внимания. Люди недовольно окликали его, пытались как-то задержать, но он лишь отмахивался, не глядя по сторонам. И бежал, бежал прочь, всё дальше и дальше от квартала, дальше от шумной толпы и весёлого праздника, о котором он бы и не вспомнил, если бы не растяжки над дорогой. Сотню раз он проклинал себя за то, что именно в тот миг, когда совершенно незнакомая, облачённая в бледно-голубое кимоно девушка выкрикнула на всю улицу: Я люблю тебя. Он, до этого сосредоточенно шедший к родителям, вынужден был остановиться, чтобы ненароком не спугнуть романтическую сцену. Мог ли он подумать, что простой интерес и желание посмотреть, кто удостоился признанию в любви, могло обернуться настоящим шоком и такой жуткой болью? Что-то внутри оборвалось, кидая вниз остатки контроля и гордости, когда он увидел, КОМУ предназначалось признание. Итачи стоял буквально в дверях своего дома. Как всегда небрежно-изящный, спокойный, бесстрастный. Но что-то в нём словно притягивает. Он смотрел на девушку сверху вниз из-за того, что она была невысокого роста, и глаза его казались сонными. Девушка молчала. Опустив взгляд, она в страшном смущении разглядывала своё одеяние. И вдруг Итачи что-то ответил. Из-за шума на главной площади, словно вата, закладывающего уши, ничего не было слышно. Девушка вздрогнула и подняла глаза на брата. Снова она что-то сказала. И он улыбнулся. По-настоящему, словно смеясь над собственной глупостью, он улыбнулся. А потом сделал шаг вперёд. Девушка покрылась пунцовой краской и отступала, пока позади не осталась одна лишь голая стена. Итачи не спеша приблизился к ней. Сердце сжалось и неловко трепыхнулось в груди, когда неожиданно остро Саске понял, что это конец. Никогда он не видел его таким. Словно играя, он провёл пальцами по её щеке и убрал в сторону волосы. Прошептал что-то на ухо и ушёл, улыбнувшись. Словно другой человек. Совсем не тот эгоистичный, отстранённый, грубый человек, которого он даже на людях старшим братом не зовёт. Нет, всё гораздо хуже… он даже ревновать и злиться не имеет права. Ведь кто он ему? Брат? Вечная обуза, нуждающаяся в его покровительстве. И все его чувства противоречивы и запретны, так что он не посмеет упомянуть о них даже вскользь, намёком о той боли, которую он, словно разряд тока, получил сейчас. Скорое на решения воображение уже дорисовало картинку, как Итачи объявляет о помолвке и приводит невесту в дом. А Саске стоит, один, в дальнем углу и с колкой ненавистью смотрит на неё. Возможно даже, его пригласят на свадьбу. Сможет ли он пойти и заученно улыбаться, поздравляя старшего брата с заслуженным счастьем? Слёзы, как в детстве, против воли стекали по щекам, падая вниз. Оставаться здесь более не имело смысла, и он рванулся прочь оттуда, в кровь разбивая ноги. Саске остановился лишь тогда, когда за спиной стих шум голосов. Ноги сами привели его в лес. Шелестящая прохлада раздражением оставалась на солёной от слёз коже. Не выдержав напряжения, он неожиданно упал в траву, сдирая о прутики и камешки ноги в кровь. Больно. Страшно. Невыносимо жутко оставаться одному. И в то же время нет сил вернуться и продолжать исполнять свою роль. *** Полдень уже миновал, и солнце потихоньку клонилось к закатной линии, когда Итачи, невольно издав вздох облегчения, покинул пропахшее пылью и сигаретным дымом здание. Горло неприятно саднило, словно невидимые когти скребли по гортани. Он с наслаждением вдохнул сохранивший утреннюю свежесть воздух. Словно слипшиеся лёгкие наслаждались каждым вздохом. На главной улице Конохи было по-прежнему многолюдно и шумно. Итачи не сразу догадался, почему на улицы вдруг высыпало столько народу. Но всё прояснили красочные растяжки над дорогой, говорившие о праздновании какого-то торжества. Улицы кипели жизнью. Торговцы, с ног до головы обвешанные образцами игрушек, различных диковинных вещичек, зазывали к себе случайных прохожих, красноречиво расписывая те или иные свойства своих продуктов. То и дело повсюду раздавались их громкие оклики. Бумажные фонари ещё не зажглись, но местные кафе гостеприимно раскрыли свои двери для прогуливающихся парочек, держащихся за руки, и семей с маленькими детьми, чьи отпрыски с восторгом бегали от палатки к палатке, уговаривая мам купить понравившуюся игрушку. Вокруг процветал праздник жизни. А Итачи, словно тень, скользил меж счастливых смеющихся людей, с некоторой брезгливостью вслушиваясь в звуки неугомонного веселья. Общее заразительное настроение не трогало его, напротив, делая ещё более угрюмым и сосредоточенным. От шума голова болела ещё больше, и кровь набатом стучала в висках. Однако он не торопился идти домой. Хотя было невыносимо участвовать в общем сумасшествии даже в качестве простого наблюдателя, это всё же было лучше, чем сидеть дома, мучаться от агонии своих мыслей. Однако по прошествии часа Итачи вынужден был признать, что больше не выдержит. Отделившись от общего потока толпы, он выскользнул прочь, в направлении квартала Учиха. Следом за ним отделилась ещё одна тень. Он словно окунулся в иллюзию: таким резким был контраст между остальными улицами, наполненными народом, и совершенно пустой улочкой между плотно стоящих домов. Словно зазеркальный мир, в который обычным людям попасть не дано. Остановившись у своего дома, Итачи проглотил тяжёлый вздох и небрежно бросил, не поворачивая головы: И долго ты будешь меня преследовать? Может, соизволишь выйти? Послышался сорванный вздох и лёгкие шаги. Их звук становился всё ближе и ближе, так что Итачи подождал, пока звук не стих совершенно, и только тогда обернулся. Перед ним стояла молодая куноичи, месяц или полтора назад пришедшая на службу в АНБУ. Итачи редко имел дело с новичками, так что носил с ней чисто шапочное знакомство и только при большом желании мог вспомнить её имя. Ничего особенного: густая копна каштановых волос, карие глаза, вполне сносная фигура вкупе с привычкой носить традиционное кимоно. Сейчас на девушке было шёлковое бледно-голубое кимоно с узором. Воздушная ткань чуть рябила в глазах оттого, что девушка отчаянно дрожала. Несколько раз они сталкивались в коридорах, быть может, даже часто. Но в большинстве случаев на нём была фарфоровая маска, так что вряд ли девушка подозревала в капитане отряда совсем молодого юношу. Но пару раз она всё же видела, как он проходил мимо без маски. Один раз, засмотревшись на него, она уронила документы, которые несла, а он сжалился над ней и помог поднять их. Это была всего лишь крохотная вежливость к совершенно запуганной девчонке, однако она поспешила истолковать это иначе… Вот и сейчас, приняв его обычный пристальный взгляд за разглядывание, она поспешила сменить оттенок цвета с бледно-розового на густо-пунцовый. Итачи действительно оглядел её, но без интереса, который уже поспешило дорисовать живое воображение, а чисто для того, чтобы определить возможность серьёзного разговора. И с каждой секундой желание закрыть за собой дверь разгоралось в нём всё больше. Конечно, он видел, как лихорадочно блестели глаза девушки, как нервно она закусывала полную губу и теребила пояс кимоно, но меньше всего его сейчас волновали подобные мелочи. Он догадывался о цели её прихода, но, так как ничего утешительного сказать решительно не мог, оставалось просто дать ей возможность высказаться, а потом уйти и даже поплакать где-нибудь в тихом уголке. - Ты что-то хотела? – дабы облегчить ей задачу, спросил он холодно. - Д-да, - заикаясь, ответила она. Голос у неё приятный, пожалуй. Чуть звенит от волнения, но в целом глубокий, бархатный. - Я слушаю, - в его голосе лёд. - Я… я очень давно хотела вам признаться, но всё никак не решалась. Вы… я люблю вас! – выпалила она и замолчала, устремив взор на подол своего кимоно. Что ж, мудрое решение, потому как лучше ей не видеть ледяного, бесчувственного взгляда антрацитовых глаз. Признание не вызвало в нём никакой перемены и даже никаких чувств. Не осталось даже жалости лишь холодная отстранённость с толикой презрения. Что мог чувствовать к этой глупой, наивной девчонке, польстившейся на внешность, он, страдающий от гораздо более пагубной любви? Пусть уж лучше сейчас она испытает горькое разочарование, чем потом всю жизнь будет искать достойную маску. Как он. - Прости. Я не могу ответить взаимностью. Мы бы никогда не стали хорошей парой. Я одиночка, - фразы рваные, пустые. Такие же, как и взгляд. Девушка вздрогнула и подняла полный мольбы взгляд на него. Никакой жалости. Лишь прохладное безразличие. - Ты ведь уже кого-то любишь? – с детской обидой в голосе выпалила девушка и прижала ладошку к губам. Итачи едва заметно вздрогнул. Можно ли было назвать любовью его желание во что бы не стало защитить Саске от самого себя? Было ли это настоящее чувство или врождённое чувство противоречие, заставившее его кинуться к единственному существу, способному понять? Нет, точно не жалость и не благодарность… от жалости он был избавлен существованием в качестве оружия клана и шиноби. А благодарность? Не может быть столь хрупкое чувство причиной настоящей горячки, страха за каждую царапину, которые у него развивались. Он же был готов на всё: предать, убить, уничтожить – лишь бы с Саске всё было хорошо. Если бы однажды Саске сказал ему: умри – он бы умер без сомнений. Если готовность отдать свою жизнь за другого это не любовь, то тогда что же? Итачи улыбнулся. Редко кто видел его настоящую, откровенную усмешку над самим собой, так что не удивительно, что девушка испугалась. Она отшатнулась назад. Итачи напротив сделал шаг вперёд. Девушка неторопливо отступала, а Итачи так же неторопливо шёл к ней. В итоге раздался едва различимый писк, когда девушка упёрлась спиной в стену. Она зажмурилась от страха, решив, по-видимому, что Учиха её вот-вот ударит. А Итачи медленно, почти осторожно склонился над ней. Провёл длинными пальцами по скуле, собирая в ладонь прядь каштановых волос, и отогнул её в сторону, открывая доступ к уху. Максимально нагнувшись так, что его губы почти соприкасались с шеей, а дыхание щекотало кожу, он прошептал: Ты была права. Я люблю. Девушка раскрыла глаза, недоумённо глядя на Итачи, который уже распрямился. Он подарил ей мягкую улыбку и ушёл. Её сердце колотилось как безумное, пока дверь за юным Учиха не закрылась. Неслышно от стены у выхода из переулка отделилась тень с чёрными волосами. Саске, с трудом сдерживающий рыдания, кинулся прочь. Всё, что он успел увидеть, это как девушка призналась его брату в своих чувствах, а он прямо на его глазах едва не поцеловал её. Его сдержанного отказа и тем более едва слышного шёпота он, естественно, не услышал… *** Связка ключей зазвенела в руках хозяина, когда он небрежно отбросил их на полированный журнальный столик. Не задерживаясь в прихожей, Итачи скинул куртку и отправился в свою комнату. Головная боль не на секунду не стихала и стучащей болью отдавалась где-то на задворках сознания. Итачи позволил себе забыться и, упав на кровать, поднять взгляд уставших глаз на потолок. Непривычно было бесцельно убивать минуты рассматриванием потолка. Сколько трещин можно насчитать за час? Сотню? Две? А раньше ему казалось, что потолок у него даже слишком ровный, слишком геометрически правильный, простой, изломанный огрубевшим словом «идеальный». А сейчас отчего-то всё предстало в несколько ином свете: множество разветвлённых микроскопических трещинок портили миф о совершенности, старые разводы уродовали неприкрытую белизну. Странно, что такие бесполезные мысли сейчас роились в голове Итачи, подобно надоедливым мошкам в жаркий день. Наверняка сказывался излишек свободного времени. И, тем не менее, он не стремился избавиться от круговой поруки под названием «скука». Эти глупые, абсолютно бесполезные мысли, не проистекающие одна из другой, давали хоть какую-то видимость деятельности. Проведя вполне простую цепь: ты мыслишь – ты существуешь – Итачи вынужден был признать, что долго он так не выдержит. Эта видимость порядка на самом деле была призвана скрывать катастрофу, царившую где-то очень глубоко на задворках сердца. Хотя он не чувствовал боли, но точно знал, что как только броня даст слабину, он почувствует острые уколы невыносимого одиночества. Странно, раньше он никогда не обращал на тягучую боль внутри и толики своего внимания. Это клокочущее чувство было совершенно обыденным дополнением к жизни, на которое и внимания обращать не стоило. А сейчас всё было по-другому. Обстоятельства, цели, желания остались теми же – изменилось лишь мировоззрение. Не мог он иначе смотреть на то, как сам! Сам разрушает что-то очень ценное. Он не мог просто избавиться от этого, и противное чувство, что он просто бежит от самого себя, заставляло искать забвения в рассматривании потолка в комнате. Но, так или иначе, это помогло. Забывшись на мгновение, он уже не смог открыть глаз, а через несколько минут и вовсе заснул. Он проснулся спустя буквально полчаса. Резко вскочив с кровати, кинулся в ванную. Только включив до отказа кран с холодной водой, и несколько раз плеснув себе ей в лицо, он, наконец, смог отдышаться и посмотреть на отражение в зеркале. Волосы у него выбились из хвоста и растрёпанными прядями спадали на плечи. Глаза горели необузданным огнём: казалось, вот-вот, и дом вспыхнет от одного его взгляда. Вообще, выглядел он так, словно пару минут назад выбрался из сеновала, где его основательно потрепали. А всему виной был необычайно яркий сон. Вспомнив его примерное содержание, Учиха застонал от нахлынувшей эйфории. Его лицо горело, мысли пылали, а язык безостановочно скользил по губам, собирая хрустальные капельки воды. ***