Рассвет наступает всегда...

*** Ночь струится между пальцами, заполняя каждый свободный миллиметр. Старые бумажные фонари на главной улице медленно тухнут. Ночь не терпит конкурентов в своё свободное время, когда она властна над миром. Она жадно топит тусклые огоньки потоком холодного ветра. Удовлетворившись погасшими огоньками, она продолжает свою неспешную прогулку. Только её вечная спутница, луна, сопровождает её, подталкивая вперёд. Время ещё есть. Можно вдоволь насладиться свободой, тишиной. Шаги. Неровные, громкие, шуршащие, нарушающие волю самой ночи. Небо недовольно хмурится, облака сгущаются, роняя на невольных нарушителей тишины первые ледяные капли. Но они, кажется, не против. Шаг за шагом, вздох за вздохом, всё ближе к конечной цели. Но как же далеко… Поддерживаемый Наруто, Саске медленно идёт вперёд. Ноги заплетаются, вздохи с хрипами слетают с губ, выпуская напряжение организма. Он недовольно облизывает губы: застывшая корочка крови неприятно саднит, царапает кожу. Но всё же терпит. Наруто обеспокоено смотрит на друга. Эта миссия далась ему слишком тяжело. Казалось, исход боя предрешён ещё до его начала, но каким-то немыслимым образом врагам удалось ускользнуть. Всю дорогу Наруто приходилось поддерживать его, чтобы друг не упал. А тот чувствовал непонятный жар во всём теле. Чтобы побороть его, пришлось до боли закусить губы. Теперь лёгкая саднящая боль сбивала волны лихорадки. Наруто посмотрел вперёд: оставалось совсем немного. Ещё один поворот, и покажется квартал Учиха. Первая эмблема, как спасительный флаг, словно притягивала к себе взгляд, салютовала уставшим путникам. Наруто облегчённо вздохнул и снова посмотрел на лицо друга. Он выглядел бледнее, чем обычно. Глаза лихорадочно светились, лоб поблёскивал, но он решительно двигался вперёд, игнорируя требования собственного тела. Наруто предпринял последнюю, отчаянную попытку вразумить друга. - Саске, может быть, мне всё же стоит позвать Сакуру? Она тебе поможет. - Если ты сделаешь это, я тебя убью. Бесполезно. Саске упрям, как всегда. Ни на что не реагирует. Наруто бросил бесполезные попытки и сосредоточился на оставшемся пути. Всё-таки полностью повалившийся на него Саске был весьма ощутимой тяжестью. «Надеюсь, Итачи дома. Иначе придётся нести его домой к Фугаку. А ему объяснить, что его сын отказался от квалифицированной помощи просто из-за природного, потомственного упрямства, будет не легче, чем выдрессировать кьюби без шарингана» - лихорадочно думал он, считая секунды до того мгновения, когда сможет избавиться от ноши. Саске с трудом удалось идти самостоятельно. Слабость, волнами накатывавшая на тело, грозила вот-вот выпить последние остатки его сил. Попрощавшись с Наруто и заверив его, что и сам прекрасно доберётся, он облокотился на ближайшую стену и впервые огляделся. До этого момента он просто не задумывался над тем, куда идёт, но сейчас едва не выругался: кажется, Наруто привёл его к дому Итачи. На самом деле, родители купили этот дом для того, чтобы братья жили в нём отдельно. Однако вскоре Саске не смог выносить постоянное присутствие в доме Итачи и покинул дом, едва ли не через месяц. Однако до сих пор он по некоторым причинам был в праве называть этот дом своим тоже. Он бы с удовольствием отправился к себе домой, но нынешнее состояние не позволяло ему этого сделать. Оставалось лишь подавить тяжкий вздох, внутренне пообещать себе непременно отомстить Наруто за это унижение, и, стиснув зубы, пойти дальше. Естественно, другого выбора у него просто не было. Итачи сидел за письменным столом в гостиной, склонившись над очередным пергаментным свитком. Его брови недовольно хмурились, просматривая отчёт о предыдущей миссии, в которую он имел неосторожность послать одного из члена своей группы. Вроде бы, справились они неплохо, даже с успехом, но что-то здесь было не так. Он перечитывал злосчастный документ уже в третий раз. Уставшие глаза без остановки скользили по иероглифам. Они что-то искали, выслеживали, ловили. Но какая-то важная деталь постоянно ускользала от его внимания. Что-то такое, что с первого взгляда и не заметишь, но важное. Слишком гладко всё прошло. У них должно было быть больше проблем с таким непредсказуемым врагом. Но, судя по отчёту, они играючи справились с их ловушками. А уж Итачи точно знал, что самой большой опасностью в работе шиноби может стать неправильная оценка сил противника. Когда дверь неожиданно бесшумно распахнулась, впуская порыв тёплого летнего ветра в прихожую, а колокольчики над дверью предупреждающе звякнули, Итачи прислушался, впрочем, так и не оторвавшись от чтения. Спустя несколько мгновений щёлкнул замок, закрылась дверь. Он уже догадался, кто мог так бесцеремонно ворваться в его дом. Поэтому осталось лишь подавить тяжкий вздох: не видать ему тишины сегодня. Неровные, шаркающие шаги раздражали нервы. Хотелось вырвать с корнем этот удивительно непостоянный источник шума, однако вопреки первоначальному намерению Итачи не хотел вмешиваться. Он и не поднял глаза от документа, когда почувствовал на себе враждебный взгляд чёрных глаз. Впрочем, неприятное ощущение спустя секунды пропало, чему Итачи мысленно возрадовался. Однако он не удержался от маленькой слабости и сказал с братской нежностью, которая, хоть и была настоящей, сейчас воспринималась как издёвка. - Добро пожаловать домой, братик. Я скучал… Саске не ответил, ибо всё его существо сейчас сосредоточилось на этом голосе. Чёртов мурлычущий голос… чёртовы нотки бархата в интонациях… чёртовы черты, сводящие с ума. Даже привычное раздражение куда-то делось. Саске молил богов, чтобы Итачи не повернулся сейчас. Итачи был несколько удивлён несговорчивым поведением Саске. Обычно тот не упускал ни единой возможности ужалить его. А сейчас так спокойно относился к этой провокации? Шаги были неестественно-громкими, грубыми, и медленными. Итачи старался не обращать на шум внимания, и не сразу уловил тревожные колокольчики, которые этот шум обозначал. Звук был настолько яркий, что моментально отразился от стен, спотыкаясь о предметы и воздух. Саске неожиданно почувствовал жуткую дрожь в коленях. Даже то, что он держался за стену, не помогало. Он полетел вперёд, в попытках удержаться за столик, что стоял рядом. Столик пошатнулся, но устоял. Однако с гладкой полированной поверхности хищно кинулась вниз украшенная росписью ваза – подарок Итачи за одну из успешно выполненных в Сунне миссий. Саске быстро поднялся с пола. По запястью текла бордовая кровь, в неверном свете луны казавшаяся чёрной. Он чувствовал лёгкое пощипывание, но не обращал на него внимания. Слишком был велик риск, что Итачи что-то заметит. И, естественно, попытается вмешаться. А Саске чувствовал, что лучше ему сейчас остаться одному. Однако Итачи мгновенно понял по глухому удару, что что-то не так. Исключительно в детстве Саске был неповоротлив, а сейчас его мастерству шиноби могли бы позавидовать многие. Так что упасть просто так он даже в самом худшем положении дел не мог. А если это всё же случилось – значит, он на грани. Итачи отложил в сторону документы и прислушался внимательнее. Его неровное дыхание, судорожные вздохи, шаги – теперь старший Учиха чётко различал, как хватается он за стены. И оставаться в стороне он не мог. Он прошёл по коридору, остановившись у столика, рядом с котором лежали осколки вазы. Эта безделушка, по сути, ничего для него не стоила, даже не смотря на искусную работу мастера, но вот тёмные пятна, поблёскивающие в свете луны, заставили сердце нервно встрепенуться. Дверь в комнату была чуть приоткрыта. Тёмный проём манил, притягивал взгляд, а слабые, задушенные стоны из комнаты сжимали сердце. Вопреки всему Итачи не чувствовал сейчас ничего кроме страха. Уж он-то лучше всех знал гордую натуру своего брата. И так же знал, что тот никогда бы не позволил ему увидеть себя слабым. И, если Саске не мог сдерживать боль, значит, она была действительно невыносимой. Итачи шёл бесшумно, словно скользя по дощатому полу. Он на секунду застыл у приоткрытой двери, решая, стоит ли вмешиваться. Однако спустя секунду он толкнул дверь. Та послушно поддалась прикосновению и распахнулась настежь перед старшим Учиха. Он замер на пороге, заранее решив действовать только в случае необходимости. Саске был нечастым гостем в доме, так что в его комнате царила атмосфера запущенности. Было практически ничего не видно: плотные шторы занавешивали окно. На горизонтальных поверхностях скопилась пыль. Саске лежал на кровати. Его глаза оставались закрытыми, даже когда Итачи подошёл вплотную к его постели. Зрачки метались под веками, кадык ходил ходуном, тело подрагивало крупной дрожью, а с обескровленных губ то и дело слетали судорожные вздохи. Лоб был покрыт бисеринками пота, а руки с силой сжимали резко белеющую в темноте простынь. Уже глядя на это, Итачи при желании мог определить тяжесть положения Саске. Однако что-то было не так. Ни одной раны или травмы не было. Это настораживало гораздо больше, чем всё остальное. Без раздумий, совершенно не заботясь о реакции Саске на такое откровенное вмешательство в его дела, Итачи положил ладонь ему на лоб. Саске вздрогнул и распахнул антрацитовые глаза, в которых словно шторм бушевал. Итачи казалось, что он видит, как разбиваются об остроконечные скалы покатые волны, разлетаясь на тысячи хрустальных брызг. - Что ты здесь делаешь? – от шока забыв про всю свою злость, спросил Саске. Он резко отдёрнул руку брата, вглядываясь в его лицо совершенно сумасшедшими глазами. Он не просто смотрел – впитывал в себя полупрозрачные черты. Изнутри, подобно угрожающе расправляющей капюшон змее, поднималась тёмная лавина, грозившая стереть в пыль стены запретов и гордости. А Итачи всё больше беспокоился. После прикосновений ко лбу ладонь была необычайно горячей. - Что произошло? – по возможности мягко спросил Итачи. Он понимал, что играет с огнём, раскачивая и без того расшатанную выдержку брата, но сейчас было не время для церемоний. Вблизи он отлично видел, как трясёт крупной дрожью тело Саске, как тяжело он дышит, перемежая судорожные всхлипы со вздохами. - О чём ты? – Саске постепенно терял нить разговора. - Я хочу знать, что с тобой? – всё так же терпеливо спросил он. - Всё в порядке, - буркнул Саске, отворачиваясь. Он чувствовал себя совсем маленьким ребёнком, который простудился, пока гулял под дождём. Близость брата смущала его, но просто прогнать он уже не мог. - Не ври. Итачи осторожно, почти трепетно приподнял ладонь Саске, на которой уже засыхали капельки крови. - Что произошло? – повторил он. - Ничего особенного. Попались какие-то слабаки из деревни Воды. Они были у нас в руках, но в последний момент ускользнули. - Ясно. Что-то в памяти нервно дёрнулось при упоминании деревни, однако воспоминание ловко ускользнуло из сетей разума, растворившись неясной дымкой предчувствия. Он так и не выпустил ладони младшего из своей. Её жар, лихорадочный, яркий, был тревожным колокольчиком, однако Итачи просто нравилось ощущать его тонкую, изящную кисть. Казалось, его пальцы созданы для того, чтобы порхать по клавишам рояля, такими хрупкими они были. Их хотелось целовать, аккуратно, словно стирая осторожными прикосновениями пыль с хрусталя, прикасаться, сплетая его ладонь со своей. Их хотелось ломать, до иступлённого крика, до слёз отчаяния, до хруста костей, настолько соблазнительными они были. И Итачи, на секунду потерявший самообладание, уже скользил подушечками пальцев по краям ранки, стирая капельки крови. Он прикасался, наслаждаясь свежестью ощущений, ведь это было так странно… Не отдавая себе отчёт, он приподнял ладонь Саске и с каким-то мазохистским удовольствием провёл носом по коже. Она пахла так же, как эта ночь, запретом, невинностью и свежестью, как воздух после дождя. Саске вздрогнул, когда почувствовал обжигающие прикосновения на коже. Он резко дёрнулся, оборачиваясь, и замер на месте, увидев, как губы Итачи приникли к его ранке. Итачи осторожно прикасался языком к не засохшему порезу и провёл им по всей его длине. Чувствительные рецепторы уловили стальной солёный привкус на языке, и это несколько отрезвило горячую голову Учиха. Он распахнул глаза, опасаясь увидеть ужас на лице брата. Однако зрелище, которое предстало ему, повергло холодного и надменного Учиху в шок. Саске смотрел на него с какой-то сумасшедшей смесью страха и удовольствия в глазах. Его щёки заливал яркий лихорадочный румянец. А губы сладко приоткрыты в мучительном замешательстве. Казалось, он хочет вырвать руку из плена, закричать или ударить его. Но вместо этого он как будто выгибался на встречу неожиданным прикосновениям. Итачи ещё раз провёл языком по ране, лишь для того, чтобы удостовериться, не показалось ли ему это безмолвное согласие. Саске вздрогнул и дёрнулся, однако вопреки ожиданиям Итачи, он придвинулся вперёд, заставив его почти отшатнуться. И, что было самым неожиданным, когда Итачи отстранился, Саске издал какой-то протестующий судорожный вздох. Итачи чувствовал, как неимоверно разбухает сердце внутри, как падает и подскакивает пульс. И вдруг тревожное предчувствие, что кольнуло раньше, неожиданно-чётко оформилось в полузабытое воспоминание. Он ещё раз кинул взгляд на Саске. Тот лежал на кровати, прикрыв рукой глаза. По щекам гулял лихорадочный румянец, дыхание с хрипами слетало с губ. Он то и дело резко вздыхал и выдыхал и постанывал от боли. От невыносимо сладкой боли… - Саске, с кем ты сражался? – спросил Итачи серьёзно. - Что? – свистящим шёпотом переспросил он. - Было в твоём противнике что-то необычное? – Итачи чувствовал, что ещё немного, и он сорвётся, как невыносимо было смотреть на такого Саске. - Нет, ничего особенного. Только ливрея… на ней был какой-то герб. Сердце пропустило удар и помчалось вскачь. Всё сходится. - И на гербе был изображён чёрный ирис? – не сомневаясь в ответе, спросил Итачи. Саске рассеянно кивнул. А больше доказательств было и не нужно. Однажды Итачи уже встречался с представителями сообщества чёрного ириса. Обычная шайка бандитов, возомнивших себя потомками императорского рода. Все носят одинаковые костюмы с фамильным знаком одного давно вымершего рода. На гербе изображён чёрный ирис, закованный в ажурную решётку. На самом деле, это было не простое доказательство принадлежности к тайному клану, но и самое большое и… хм, экстравагантное их оружие. Мало кто знает об этом, но сок очень редкого вида чёрного бархатного ириса в сочетании с чакрой даёт самый неожиданный и на удивление действенный эффект. Стоит в бою один раз задеть противника, нанести незаметную рану, и он окажется в плену самого страшного яда – собственного желания. Болезненное, доводящее до исступления, иссушающее желание. Бороться с ним станет невозможно – а дальше дело навыка: любая простая техника выведет его из равновесия. Итачи мысленно возблагодарил богов за то, что Саске сумел вернуться домой – в противном случае был риск быть найденным кем-то из злополучной шайки. Он и не представлял, какие муки, должно быть, испытывал Саске. Невыносимые, полные сладкого отзвука, требующие немедленного облегчения, муки. Он сейчас был невыносимо, потрясающе притягателен, доступен, близок. Его можно было коснуться, провести пальцами по скуле, положить ладонь на грудь, затянутую в чёрную ткань, и просто слушать, как упоительно быстро бьётся в агонии его сердце. Но нельзя. Ни в коем случае нельзя расслабиться сейчас. Разве что он позволит… - Ладно, лежи. Если что-то понадобится – позовёшь, - необычайно глухим от сдержанной страсти голосом сказал Итачи. Сейчас он понимал, что нужно просто оставить его одного. Он не маленький мальчик – справится и сам. Так ему казалось, пока… Итачи вскочил с кровати и собирался уйти, как вдруг он почувствовал, что его что-то удерживает на месте. Что-то неожиданно тёплое, мягкое, но цепкое. Он опустил взгляд. Кисть Саске обвивала его ладонь крепко, насильно удерживая на месте. Но даже будь это не так, Итачи бы не смел двинуться с места, такой хрупкой и горячей была ладонь. Её хотелось целовать, чувствуя на губах привкус капелек крови. И в то же время, понимая хрупкость сложившейся ситуации, хотелось вырвать руку, избавиться от обжигающих прикосновений и просто уйти, дав возможность себе и ему забыть сегодняшнюю ночь. Саске молчал. Он опустил голову так низко, что его пылающие щёки не было видно. Он стоял, стараясь не двигаться. Он выжидал. Сердце билось как безумное в предвкушении – Саске слишком слаб, чтобы просто забыть о возбуждении, и слишком умён, чтобы просто так просить его остаться. И, тем не менее… Саске молчал. Старательно прятал глаза, краснел до неприличия, и судорожно сжимал чужую ладонь, отказываясь отпустить, но упорно молчал. Тишина казалась звенящей, неровной, будто сотканной из недомолвок и вздохов. Итачи сделал первый шаг. Тяжело вздохнул, выпуская сомнения наружу, и сел на кровать, впрочем, не пытаясь убрать руку. Саске чуть поднял взгляд, полный страхом и опасения. Тот лишь чуть улыбнулся. Со стороны могло показаться, что уголки его губ чуть дрогнули, не больше. Матрас просел под весом, когда он опустился на кровать. Он опустился низко-низко, едва коснувшись губами щеки брата. Саске заалел, как распустившаяся роза. Его рваное дыхание щекотало шею Итачи. Кожа стала чуть влажной, и Итачи мысленно возблагодарил богов за то, что Саске не видит его лица. Он наклонился едва ли не к самому его уху и прошептал: - Тебе нечего бояться, мой маленький глупый брат. Саске дёрнулся в сторону, уходя от прикосновений. Его глаза широко распахнулись, а из горла вырвался непонятный звук: нечто среднее между шёпотом и вздохом. - Ты знаешь? – едва выговорил он. Губы не слушались хозяина. - Да, мой маленький. И вдруг Саске обхватил его за шею. Крепко, прижимая к себе, не отпуская. Итачи погладил его по голове. - Всё хорошо. Это просто наркотик. Завтра ты ничего не вспомнишь… Просто скажи, чего ты хочешь. Саске притянул его чуть ближе. Влажное дыхание щекотало ухо старшего брата. Это было так развратно и невинно одновременно, что Итачи едва подавил стон. - Желание… не могу больше… - Саске, - выдохнул Учиха, впиваясь в его губы. Они были сухими, немного потрескавшимися, но удивительно мягкими. Саске, не в силах сдержаться, просто позволил ему проникнуть себе в рот. Дважды повторять не пришлось. Итачи удивительно тонко чувствовал все его желания и дарил ему один поцелуй за другим, позволяя оторваться лишь тогда, когда Саске, не в силах сдерживаться, откидывал голову назад, чтобы вдохнуть хоть немного воздуха. Он сходил с ума от вседозволенности этой воистину проклятой ночи. Да, потом останется лишь горькое разочарование и боль, но разве это важно, когда сейчас он рядом, когда прижимается так тесно и так откровенно просит его. Однако он по-прежнему держал себя в руках, не давая и шанса вырваться из плена самообладанию. Он мог прекратить – сомнения в своей силе ещё были – но если бы Саске сейчас попросил прекратить, он бы покорно подчинился и просто ушёл. Но Саске молчал. А Саске задыхался. Желание, доведённое до пика, вызывало жгучую боль по всему телу. Конечности превратились в отдельные болевые точки, и, когда Итачи случайно соприкасался с затвердевшими под одеждой чувствительными сосками или проводил языком по ключицам, он едва не рычал, сдерживая стон. Он до сих пор не понимал, что заставило его остановить брата. Почему он не мог отпустить его, крикнуть, чтобы уходил, выставить? Почему сейчас ему были необходимы эти невыносимо-медленные прикосновения? «Это всё наркотик!» - уверял он себя, выгибаясь, чтобы брат смог снять казавшуюся грубой одежду. «Это всё наркотик!» - повторял он, с силой размыкая губы, чтобы как можно острее ощутить это влажное тепло на языке. « Я ничего не вспомню!» - уговаривал он себя, когда Итачи прикусил чувствительную кожу груди и, прежде чем он успел себя остановить, из горла вырвался мурлычущий стон удовольствия. Итачи сходил с ума, прикасаясь к его коже. Оставляя влажные дорожки от груди и до низа живота, он едва сдерживался от того, чтобы не зарычать. Медленно, до предела растягивая удовольствие, он не сразу заметил, как трясёт его брата. Он оторвался лишь тогда, когда Саске издал громкий скулящий стон. Итачи отклонился назад и словно впервые посмотрел на него. Саске лежал на кровати, невозможно красивый, прекрасный. Его голова металась по подушке из стороны в сторону. Глаза плотно закрыты, щёки горят, а губы раскрываются. И без конца, без остановки что-то шепчут. Словно сладостный туман или бред опутал его сейчас, и он тонул, увязал в этой тине под названием страсть. Итачи прислонился к нему вплотную. Сейчас казалось необычайно важным знать, что он произносит. Он желал слышать каждое его слово. Но отчего-то, чувствуя его дыхание, он не слышал этих жизненно-важных слов. Саске уже не просто потерял над собой контроль. Возбуждение переросло в гнетущее ожидание, наслаждение в боль, а прикосновения в источник неистощимых мук. Он хотел кричать, молить о большем, но едва ли мог стонать. Низ живота безумно ныл, а всё вокруг срослось в одно большое тёмное пятно. Он уже почти ничего не видел. И только временами, яркими вспышками, словно гроза в бездонном чёрном небе, белое лицо совсем рядом, и руки, такие нежные, тёплые, ласкающие невыносимо нежно, но недостаточно сильно. Итачи, сам сгорая от невыносимого желания, медленно приспустил край нижней одежды Саске. Он выгнулся в спине со стоном боли на губах и вцепился в руки, оставляя на алебастровой коже тонкие кровавые полоски. Кожей чувствуя нетерпение и боль брата, Итачи не сдерживался, лаская его быстрыми, сильными движениями. Саске кричал без остановки, бился под его губами, толи пытаясь вырваться толи приблизиться ещё чуть ближе. Итачи никогда раньше не видел его таким: слёзы текли по его щекам, делая лицо блестящим, безупречно-фарфоровым. Вцепившись дрожащими пальцами в чёрные волосы брата, он дёргался от невыносимого удовольствия. Понадобилось не больше минуты, чтобы он кончил. Яд постепенно выходил из его организма, но Итачи прекрасно видел, что одной разрядки недостаточно. Саске дрожал с головы до пят. Грудь покрылась лёгкой испариной, щёки краснели от возбуждения, но дыхание постепенно становилось ровнее. Он расслабленно лежал на кровати, прикрывая рукой глаза. Но, как только Итачи отстранился, убрал руки и посмотрел на брата. Что он мог сказать? Спасибо? Я люблю тебя? Это просто наркотик? Логичнее было промолчать. И всё же… Саске чувствовал, что это ещё далеко не конец. Он сам – сам! – потянулся вперёд, опираясь на трясущиеся руки, и обнял брата за шею. Он от неожиданности замер на месте. Поцелуй был почти нежным, если бы не то, как страстно прижимался Саске к телу брата. Он чувствовал, кожей, мышцами, костями, как трясёт от возбуждения Итачи, как глубоко вздымается его грудная клетка, как лихорадочно он обвивает руками его талию. И от дозволенной откровенности (а быть может от наркотика) он возбуждался снова. Языки сплелись в жарком объятии, и Итачи опрокинул брата назад, вдавливая в матрац. Порхающе-нежными прикосновениями рука Итачи опустилась вниз. Саске вздрогнул и распахнул огромные чёрные глаза. Однако Итачи не пожелал обратить на него внимания. Он ласкал его плоть чуть грубо, проникновенно, и Саске извивался под ним в немом наслаждении. Итачи не отпускал его ни на секунду, отчаянно сдерживая своё возрастающее возбуждение, отчаянно удовлетворяя его. Он видел, каких трудов брату стоило сдерживать крик, и сам едва не кричал от восторга. Где-то глубоко, на дне души тлело сожаление и ненависть к себе. Он же знал, прекрасно понимал, что утром проснётся раньше брата, оставит его одного в постели и уйдёт. А Саске забудет. Подумает, что напился, что совершил какую-то ошибку или переспал с малознакомой девушкой, и снова будет смотреть с ненавистью на него. Но остановиться было уже невозможно. Один раз… когда он сам просит его. Он не помнил, сколько длилось ожидание, но он смотрел и смотрел, не в силах оторвать взгляда от Саске, который метался по кровати, подчиняясь любому его желанию. В конце концов, Саске выгнулся вперёд, едва не встав на мостик, и, уже не в с силах сдерживаться, закричал от острого наслаждения, судорогой пронзившего тело, и опустошённый откинулся на подушку. Итачи откинулся назад, в сторону. Тело ныло от неудовлетворённого желания, а мозг пылал: он только что довёл до оргазма своего брата… как он будет после этого жить, было непонятно. Саске лежал с закрытыми глазами и чувствовал, как постепенно уходит из организма напряжение. Ему хватило каких-то минут, чтобы заснуть. Итачи прикрыл глаза. *** А через секунду распахнул. Слепая ночь, бьющая по зашторенным окнам комнаты Саске, пропала, пропал и звук чужого ровного дыхания рядом. Исчезло ощущение тепла под рукой и аромат свежих простыней. Больше не пахло в воздухе желанием и страстью, а в глаза необычайно остро бил тёплый солнечный свет из большого окна напротив. За стеклом качались от ветра деревья, шумела невидимая толпа, пылали в солнечном огне листья и кустарники. Осталась лишь дикая пульсация в теле, лишь боль, тугой пружиной скрутившейся в низу живота, лишь жар. Он понял всё мгновенно. Спустя пару минут он уже стоял в ванной. Вода шумела из открытого на полную мощность крана, едва не выливаясь за края. Итачи судорожно сжимал ладони на краях раковины, впиваясь до боли ногтями в гладкую поверхность. Это знакомо-горькое ощущение боли немного сбивало волну нестерпимого жара, охватившего тело. А грубый, громкий звук падающих капель не давал зациклиться на мыслях. Он просто стоял и пытался отдышаться. Но дыхание было безнадёжно сорвано, а пульс словно сошёл с ума. На секунду звук водяных капель смолк, через мгновение взорвавшись с новой силой. Итачи с остервенением плескал в лицо ледяной водой, стискивая зубы от ледяного покалывания на коже. Капли стекали по мужественным скулам, текли по подбородку и кадыку, падая за ворот длинной рубашки. Прохладные капли застыли на ресницах. Он поднял взгляд и пару минут просто смотрел на своё отражение, не узнавая. А потом, медленно, губы растянулись в презрительной усмешке. Усмешке над самим собой. Глаза горели. Страшнее, чем ненависть или боль, ярче, чем шаринган. Это было настоящее алое пламя, которое довело до кипения угольно-чёрный цвет. Глаза блестели: от страсти или воды – не важно. На щеках всё ещё оставался лихорадочный румянец, удивительно гармонировавший с бледной кожей шеи и лба. Единственное, что портило идеальный облик змея-искусителя, саркастичная ухмылка на закушенных до крови, покрасневших губах. Как же он ненавидел себя, видя желание в собственных глазах. Как же он хотел отпустить эти запретные мысли и – он сам себе не признавался в этом – как же хотел своего брата. Но ледяная вода сделала своё дело – возбуждение постепенно выходило из организма. Но всё вокруг слишком напоминало тот слишком натуральный сон. Казалось, вдохнёшь и немедленно почувствуешь аромат нетронутых простыней и чуть сухой запах пыли. От этого необходимо было избавиться. Итачи сорвался в прихожую. Чёрный плащ скользнул на плечи, блекло сверкнула застёжка, а спустя секунду дверь с надломленным хлопком закрылась за хозяином квартиры. Ему нужно было место, где нет ничего, кроме тьмы и пустоты. Ему нужно было место, где не было бы никого. ***