Рассвет наступает всегда...

*** Спустя какое-то время детских, унизительных, пустых рыданий Саске, наконец, смог успокоиться. Он чувствовал себя совершенно опустошённым. Словно надутый шар проткнули иголкой: оглушительный хлопок, взрыв чувств, и полное опустошение в конце. Лишь внешняя оболочка, и только. Пошатываясь, он двигался всё дальше и дальше вглубь леса. Не осталось боли, ненависти и страха – только пустота тлела на дне сердца чёрными хлопьями. Пришло смирение – горькое, отчаянное, и всё же оно было. Теперь он точно знал, что если спустя год ему скажут, что брат женится, он сможет притвориться. Даже выдавит улыбку, похожую на жёсткий оскал, и пожелает им счастья. С самого детства правило: «Никогда не теряй маску» жгло изнутри и заставляло прятать чувства. Вот и сейчас нужно было лишь выудить из недр сознания гордость и самообладание. Но отчего кажется, что они исчерпаны, и их больше нет? Он двигался как-то механически, не ощущая ничего вокруг. Просто идти – не важно, что будет потом, лишь бы никто не увидел. Не сейчас, когда он так уязвим, и хватит тонкой иголочки, чтобы уничтожить его снова. И вот знакомая тропинка. Совсем забытая. Там, дальше, совершенная тьма, которую он встречает с радостью. Температура здесь была гораздо ниже, чем в остальной части леса. Раньше он не раз подмечал эту особенность, но сейчас она была неожиданной. Словно ныряешь в озеро с головой – обжигающий холод сначала болью отдаётся в мышцы, а потом плавно перетекает лишь в лёгкую прохладу. Он уже успел забыть это место и шёл наугад, задерживая взгляд на любой мелочи, позволяющей отвлечься. Такой знакомый с детства полумрак. Лишь режущими глаз косыми струйками яркого дыма солнечные лучи прячутся в траве. Трава здесь хранит насыщенный цвет изумрудов. Тёмно-зелёные стебли теперь были гораздо выше, чем ему запомнилось, и лёгкими прикосновениями щекотали колени. Дерево словно бы стало чуть ниже, или же Саске вырос? Да, время беззаботного детства прошло: уже не кажутся удобными и надежными ветви, разве что самые крепкие. И не кажется таким нежным аромат сандала. Шаги отдаются негромким шелестом. Мнутся скользящие под ногой травинки, и за спиной образовывается дорожка. Такие знакомые воспоминания… Саске подошёл к дереву, прислушиваясь к собственным ощущениям. Невероятная тоска с каждым вздохом заполняла лёгкие и беззвучно покидала с выдохами. Не было привычной злости и показного равнодушия. Только воздух особенно чувствительно скрёб подсохшие края детской раны. Тягучая боль расползалась по жилам. Но отчего-то чувствовать её было приятно – в последнее время чувства так притуплялись, что только самые сильные из них ещё задевали сердце. Похоже, это действительно особое место: оно на время снимало маски. Сначала осторожно, пробуя на вкус стершиеся грубые ощущения, потом всё откровенней – жёсткая старая древесина под пальцами казалась такой привычной. И снова этот запах – уже приобретающий привлекательность – сандал. И хвоя. Такое странное сочетание. Неправильное, совершенно негармоничное, противоречивое, но такое родное, ароматное, желаемое. Как они с Итачи? В детстве он не чувствовал этой примеси хвойных иголочек и смолы. Неожиданно среди горизонтальных полосок на коре несколько царапин. И древесина в них гораздо моложе – словно свежая рана. Точно… сюда, много-много времени назад попадали его кунаи. Один за другим, как демонстрация и единственный выход скопившейся боли. Как выход эмоциям, неправильным, но манящим. « Чёрт, это было так давно – горькая усмешка – я думал, они уже заросли». Но нет, эти маленькие ранки на такой старинной древесине. Как и его внутренние раны не заросли до конца. Покрылись новым слоем, стали менее заметными, но вот пропали? Нет, они так и останутся, пока дерево не истлеет, как истлевают сейчас чувства младшего Учиха. Это только скрыть чувства просто – а вот избавиться от них гораздо сложнее. И что будет, когда у него это получится, он не знал. Не хотел знать. Шорох за спиной. Сказка посыпалась вниз крупными кусками. И только сандаловый аромат стал как будто сильнее. Вдохнуть – задохнуться слишком сильным ароматом. Сделать выдох – обречь на жжение в лёгких. И снова. Как тренировки – равномерные движения в такт биения сердца. И снова боль. Он ничего не спросил. Ничего не сказал. И только какие-то секунды на дне чёрных глаз тлели остатки удивления, непонимания, радости и боли. Если бы Саске повернулся в этот момент – он мог бы их увидеть. Потешить свою гордость тем, что ещё умеет удивлять брата. Но ему это словно и не нужно. Он догадывается о том, что есть ещё время обернуться – но нарочно не делает этого. Сейчас ему уже не важно, что так долго он стремился превзойти брата, поймать на каких-то несуществующих чувствах к себе. Но сейчас всё вдруг стало таким неважным. Только пусть сказка не рушится. Пусть древесина под пальцами остаётся такой же шершавой, знакомой. Пусть сандаловый запах опьянит его ещё сильнее. Они молчали. Оба. Итачи был просто не готов к тому, чтобы увидеть его здесь и сейчас. Слишком близко. Слишком красиво. Слишком опьяняюще. Он сделал шаг назад – пусть это и поражение перед самим собой, пусть. Только не наедине с ним. Не сейчас. Трава мягко зашуршала под ногами. И неожиданно остро Саске понял, что не хочет, чтобы ощущение чужого присутствия, дрожь от знакомого взгляда чёрных глаз пропадали. Как тогда – когда брат впервые привёл его сюда. Сокрытая сумраком поляна, прикосновения влажно-холодной травы под ногами, и эта тёплая рука, сдерживающая его ладонь. - Не уходи, - тихий шёпот, почти умоляющая просьба. Последний раз. Скоро они станут совсем чужими. Это сейчас их сдерживает ненависть, а его ещё и любовь, но вот потом, рано или поздно Итачи навсегда его покинет, оставит одного, и голодный мир теней с готовностью примет его. Итачи остановился как вкопанный. Уже возникающие язвительные слова замерли в горле. Так тихо, проникновенно. И никто не увидит, не услышит и не прочувствует, кроме него. Они одни. Тихий выдох в пустоту. Саске так и не повернул головы. Он и сам не до конца понял, зачем попросил остаться сейчас – когда, казалось бы, между ними не осталось и иллюзии братской любви. Просто знал, что ему это необходимо. Он так близко! Осознание этого простого факта обжигало душу Итачи – и он уже готов был предать себя, предать его, снова… лишь бы избавиться от мыслей и просто подойти – стереть туманную дымку между ними; прикоснуться к нежной коже; и снова, спустя столько лет, ощутить на губах пьянящее ощущение жизни. - Что ты здесь делаешь? – впервые за много-много дней сказано без злости. Тихо, тоскливо. Пальцы не отпускают древесину, запоминая её аромат. - Хотел побыть один, - так же тихо, чтобы не спугнуть манящее умиротворение. «Один. Снова. Как же я НЕ хотел быть один. Но ты никогда не хотел этого понимать» - мысли опьянены какой-то горечью. Все чувства выпиты до дна, и на дне бокала остаётся лишь эта сладко-горькая мука. - Ясно, - без тени интереса. И вновь барьеры, в кровь режущие мысли, неумолимо начинают выстраивать свой лабиринт. Нужно уйти, просто уйти, забыть про боль. Хотя бы на время – до следующего дождя. - Не буду мешать, - совсем тихо. Резкий разворот – пальцы судорожно пытаются схватить ускользающую тишину. Грубый шорох травы под ногами. Ощущение чужого взгляда на себе. Но странно, в этом взгляде совсем нет холода, отстранённости, пустоты. Только безмерное удивление. И желание… сказать. Сказать что? И почему он молчит? Но остановиться уже не хватит решительности – сколько можно испытывать себя на прочность? Саске прошёл в каких-то миллиметрах от брата, чудом не задев. Итачи впервые открыто смотрел на него. Перед взглядом скользили те годы бессмысленного одиночества. И тот день, когда он впервые решился привести маленького Саске сюда. Он так вырос. Изменился. Стал его отражением, только более хрупким, чувствительным. Саске не смотрел на него. Боль, тоска разрывали изнутри – и он точно знал, что больше никогда не посмеет посмотреть старшему брату в глаза, если тот сейчас увидит накатывающие слёзы. Он не успел остановиться. Время замерло на секунду. Кисть, такая тонкая, словно детская, оказалась в его ладони. Саске замер на мгновение. Горячо. Жарко стучала кровь по вискам, а разум молил: не останавливайся. Но мышцы словно занемели. Он остановился. И снова в нос ударил одуряющий запах сандала. Близко. Больно. - Останься. Голос слишком тих, но в хрустальной тишине Саске с жадностью ловит его. И кивает. Даёт безмолвное согласие на всё. «Что я делаю? Почему не могу сдвинуться?» А для Итачи мир неожиданно сузился до этой полянки. Где-то глубоко маленькой загнанной птичкой билась мысль – не надо было приходить, нужно немедленной вернуться, отпустить. Но тело отчаянно противилось, и Итачи чуть сильнее, так что Саске, наверное, и не почувствовал, сжал кисть. Такая нежная кожа, такая нужная им обоим близость, и такая звонкая тишина. И словно не только тишина звенела в этот момент. Ночь, как всегда слепая, чёрная, слишком густая и плотная, вдруг неумолимо поползла трещинками. И падали вниз первые её осколки, ещё совсем маленькие кусочки неделимого холода. Между ними всегда была ночь – сначала, словно мягкое покрывало, кутавшая их в своих незыблемых сетях; потом душащая своей сокровенностью и вседозволенностью; а потом совсем чёрная – как их маски, в одно мгновение ставшие ненужными. Здесь, в этом месте ночь незаметно перерастала лишь в мягкий полумрак, убаюкивающий, как ни странно, своей недолговечностью. И снова они не могли расцепить руки. Просто стояли, и ждали, ждали, пока проклятая чёрная ночь вернётся в свои владения. Они оба понимали, что больше не выдержат. Что будет невыносимо тяжело и больно вновь устанавливать разрушенные барьеры. А так хотелось… чуть-чуть раздвинуть полог бархатной ночи и окунуться с головой в сжигающие дотла чувства, всегда слишком контролируемее и сдержанные. Они могли стоять так вечность. И обоим нужно было навсегда решить для себя: сейчас – или никогда. Саске не смел и пошевелиться. Сейчас противоречивые чувства разрывали его изнутри. Но вместе с потрясающей неопределенностью было спокойствие. Туманное, совершенно неестественное спокойствие, как от опиума или наркотика – словно так надо, словно он сам давно желал этого. Но было невозможно терпеть это дольше. - Зачем? – вопрос-обманка. Вопрос, чтобы вынудить сказать, произнести то, что он так отчаянно желает услышать. Итачи не мог ответить. Не из гордости. Просто шок от собственных действий, от случайности их встречи, от противоестественности тихого голоса отото парализовал мысли. И только желание горячими волнами било в мозг. И Саске дёрнулся. Отчаянно, случайно дрогнула рука, вырываясь из чужих пальцев. И пальцы, не ожидавшие подобного, с лёгкостью отпустили. Саске едва вздрогнул от колкого одиночества, пронзившего, когда рука начала терять чужое тепло. А Итачи подумал, что он сейчас уйдёт. Он не мог этого допустить. Резкий рывок – тело под руками вздрогнуло от неожиданности. Резко вскинуть его голову, заставляя приоткрыть губы. И, на секунду задержавшись в безуспешной попытке остановиться, впиться губами в приоткрытые губы младшего брата. Восторг. Чистое, незамутненное удовольствие. Словно глоток обжигающей свежестью дождевой воды. Где-то на дне чувств чёрными хлопьями тлеют запреты и противоречия. Горечь от них оседает на губах, и делает процесс ещё более несдержанным, грубым, страстным. Он с жадностью ловит чужие губы, впиваясь так страстно, словно желая выпить чужое дыхание. Саске от удивления застывает на месте. Не может быть! Чтобы его брат сам – сам сейчас целовал его, прикасался, держал, словно и не было тех чужих взглядов, пустых слов. Уже понимая это, Саске готов был продать душу дьяволу, лишь бы чувствовать, ещё хотя бы немного, порхающе-нежные прикосновения его пальцев на своих кистях, ласкающие движения языка. Так жарко! Горячо! Потом будет больно, потом он уйдёт. Потом он оставит. Но пусть останется хотя бы это! С отчаянным стоном он раскрывает губы и сам подаётся на встречу Итачи. Языки сплетаются в один сумасшедший танец, и уже не понятно, где чьё дыхание. Саске прижался к нему как можно теснее, впитывая доселе запретное ощущение близости. А Итачи словно сошёл с ума. Всё яростней и яростней он целовал Саске, впиваясь губами в его губы. Язык безостановочно скользил по чужим устам, нёбу, языку. Снова его наполняло это упоительно-свежее ощущение чужой жизни на губах, снова нос щекотало чужое тепло с тем самым сладко-горьким ароматом. Итачи мечтал бы задохнуться им. Желание прикасаться, везде, где можно, сжимать, так крепко, чтобы чувствовать биение его сердца как своё собственное, и целовать, чтобы пропитаться этим грешно-зовущим ароматом, было всепоглощающе. Итачи уже не контролировал себя, всё ближе прижимая к себе тело Саске. Ему хотелось ещё больше прикасаться – чтобы ощутить его живое тепло. И украсть, похитить его вздохи, стоны, крики. Он с силой сжал его кисть. Саске протестующе вскрикнул, однако этим лишь раззадорил брата. Тот снова и снова впивался в него поцелуем, прерываясь лишь для того, чтобы сделать вдох. Он был похож на наркомана, долгое время избегавшего наркотиков. Но сейчас он срывался, до конца, падая вниз, и не мог насытиться долгожданным наслаждением. Кайф стал просто непереносимым. Кисть, зажатая в ладони, была тонкой, нежной, покорной. Хотелось сжать её изо всех сил, рискуя сломать брату руку, но запечатлеть на подушечках пальцев эти прикосновения, эти крики боли, эти бесшумные вздохи. Ненавязчиво, но ощутимо, Итачи напирал на Саске, заставляя двигаться назад. Саске наверняка упал бы, но рука брата, крепче удавки прижимающая его талию, не давала ему даже вырваться. Саске бездумно путался в движениях. Ноги казались ватными, а все чувства полностью сосредоточились на поцелуе. Губы ощутимо жгло, но молчаливая власть, волнами исходившая из его брата, заставляла покоряться. Хотелось полностью потерять голову и стонать, кричать, молить ему в губы, чтобы он ещё крепче прижимал к себе. Итачи с силой впечатал Саске в шершавый ствол дерева. Послышался тихий шорох, за ним – едва слышный протестующий стон. Однако Итачи было уже всё равно. Прижав своим телом Саске, он убрал ладонь с его талии и резко рванул вниз ткань рубашки в области ключиц. Та покорно поползла под его прикосновениями, оставляя младшего Учиху без верха одежды. Не давая жертве шанса опомниться, Итачи резко оторвался от его губ, вырвав у измученного Саске умоляющий всхлип, и припал губами к его шее. Сейчас он был похож на дикое животное в своей безумной страсти. Он желал покорить себе этого мальчишку, единственного в этом мире, который свёл его с ума. Итачи не пытался быть аккуратным и нежным. Он вообще ничего не видел перед собой, и только вдыхал, задыхаясь от наслаждения, аромат невинности, исходивший от кожи Саске. Он с силой сомкнул губы на алебастровой коже, впиваясь в неё зубами. Саске рыпнулся в сторону и глухо всхлипнул, однако обезумевший Итачи не был намерен отпускать его сейчас. Язык скользнул меж губ, прохаживаясь по коже, собирая невидимые крупицы впивающегося в мозг наслаждения. Колено скользнуло вперёд, между разведённых ног Саске. Глаза того широко распахнулись, а из горла вырвался полный удовольствия стон. Он уже не был заглушенным, как раньше, а полным, сильным. И Итачи, желая услышать это ещё хотя бы раз, судорожно провёл коленом взад-вперёд. Саске откинулся назад, ударяясь затылком о древесину, и сжал плечи брата до боли в костях. Он уже забыл обо всём, что было, о тех годах, когда не мог смотреть на него, о тех бесчисленных слезах, что пролил на этой самой полянке. Он готов был забыть собственную гордость, умоляя о большем, только пусть он – ну, пожалуйста! – ещё раз проведёт коленом, прикоснётся к губам или произнесёт так, как может только он, лаская каждым звуком, его имя. И вдруг всё взорвалось. Посторонний звук, громкий до боли в ушах, взорвал наполненную стонами тишину. Однако этого оказалось достаточно. Оба вздрогнули и кинули взгляды наверх, словно любовники, которых застал посторонний. Итачи резко отстранился от Саске. Звук повторился. Фейерверк. Где-то в деревне в честь праздника пускали фейерверки. Ярких искр не было видно, но не узнать было просто невозможно… Стихли последние аккорды звёздного дождя, а Итачи всё так же стоял рядом с Саске. Не в силах уйти, не в силах приблизиться. Мутная пелена иссушающей страсти спала с его глаз, и теперь он как никогда чётко видел следы того, что наделал. Саске так и стоял, прижавшись спиной к дереву. Его глаза блестели от влаги. И причиной тому был он. Он, который всю жизнь защищал его; он, который готов был отдать жизнь за этого несносного мальчишку; он, только что сходивший с ума от страсти. Разодранная рубашка младшего лоскутками свисала с обнажённого плеча, а на шее уже краснели маленькие пятнышки – следы его грубых прикосновений. Сейчас он видел в себе лишь чудовище, монстра. Безвольное существо, всю жизнь восхищавшееся красотой цветка и ради собственного удовольствия сорвавший его. А Саске не мог поверить в то, что это произошло. Он так отчаянно сопротивлялся своему противоестественному желанию, так боялся, что когда-нибудь увидит презрение в антрацитовых глазах, что не мог поверить в произошедшее. Он всё смотрел и смотрел в глаза Итачи, боясь, страшась увидеть раскаяние и ненависть. Но с каждой секундой ему становилось лишь больнее: лицо Итачи сморщилось, словно от отвращения. Неужели он ненавидит его? Итачи с трудом отводит взгляд. Изнутри пламя сжигает всё. Но тело сковывает ледяная корочка. Но он находит в себе силы сорваться с места и, уже не оборачиваясь, скрыться за пологом листвы, не заметив умоляющего взгляда и слабого шёпота: нии-сан. Всё дальше и дальше, не замечая, как царапают веточки скулы, шею и ключицы. Всё дальше в лес, дальше от полянки, на которой он оставил его. « Нужно вернуться! – билось отчаянье в голове – Нужно сказать, объяснить, успокоить. Зачем я ушёл?!» Но он лишь стискивал зубы, почти автоматически увеличивая скорость. Что он скажет? Что хочет его даже сейчас, когда видел слёзы унижения и обманутой детской любви в его глазах? Что не сможет уснуть без того, чтобы не вспомнить одуряюще-жаркое ощущение от его губ, кожи, и этого проклятого аромата? Что желает его всем телом, да и, как бы жалко это не звучало всей истерзанной душой? Сможет ли он ещё раз наступить на горло проклятой гордости Учиха? Сможет ли выдержать, если Саске возненавидит его? Нет, нет, нельзя останавливаться! Всё дальше от полянки, на которой он оставил его. И только потом, когда позади остался лес, оживлённая улица с толпами народа, квартал Учиха, он позволил себе упасть, ломаясь изнутри, и закрыть глаза, навсегда запечатывая в памяти любимый образ. *** Тик-так, тик-так, тик-так – не смолкает ни на секунду приевшийся ритм часов. Он подсказывает, что где-то там, за пределами душного, наполненного парами сигаретного дыма, кабинета всё ещё идёт жизнь. Взрослеют дети, цветут вишнёвые деревья, умирают люди; кипит жизнь во всех уголках земного шара. И только здесь, в этом затхлом помещении с куцыми огрызками старых обоев на стенах, со старой скрипучей мебелью, пропахшей стариной, с этим грубым стучащим по вискам тиканьем, время словно преломлялось. Изгибались под немыслимым углом лучи, проникая сквозь щели между тяжёлыми шторами; прогибался стол под тяжестью наваленных бумаг; сгибался сутулый человек, сидящий на стуле с прямой спинкой, читая документ. Здесь за линию фарса сгибалось всё, что гибкости не имело вообще. Здесь, бессмысленным взором глядя на танцующие пылинки, сидел единственный, кто чёрной аурой отгонял затхлую сонность повседневности. - Так значит, вы хотите взять себе миссию? – переспросил человек напротив. Итачи кивнул. Человек поморщился, выпуская изо рта струйку серого дыма. Честно говоря, не улыбалась ему перспектива отпускать этого Итачи из деревни. Стоило представить, что будет, когда клан узнает о его намерении покинуть Коноху, и жиденькие волосы на макушке становились дыбом от предвкушения глобальных проблем. В тайне от наследника клана он уже оценивал свои шансы на отказ: в любом случае не было надежды избежать знакомства с легендарной силой шарингана. И, сказать по правде, он бы согласился по собственной воле противостоять яростному нраву Фугаку, чем смотреть в холодные глаза этого странно-опасного юноши. Потому он стряхнул куцый пепел в старую пепельницу и ответил, доставая из недр выдвижного ящика покрытый слоем пыли лист. - Вот миссия, которая вам подойдёт. Надеюсь, что сроки вас не смутят? Итачи постарался саркастически улыбнулся, однако лицевые мышцы выдали лишь ожесточённую ухмылку. - Нисколько. На листке высохшими чернилами красовалась надпись: один год. ***