Рассвет наступает всегда...

*** Закрыть двери, задёрнуть все шторы в доме, скинуть одежду и, наконец, упасть в объятия кровати. Итачи устало закрыл глаза: сегодня он принял, возможно, самое важное решение в своей жизни. Он уедет: не важно куда, не важно зачем. Важно то, что, скорее всего, не вернётся. Эта миссия не представляла собой большой опасности, но что-то подсказывало ему, что живым он не останется. А даже если интуиция его сейчас подводила, что бывало крайне редко, он уже точно знал, что в деревню не вернётся. Он не станет камнем, утягивающим брата на дно. Дым, обман, иллюзия – вот то, чем он станет в его воспоминаниях. Он закрыл глаза и провалился в абсолютную темноту, напоминающую кому. Но инстинкты шиноби не спят. Ещё до конца не очнувшись от глубокого сна, он, тем не менее, уже прекрасно слышал привычно-осторожные шаги. Тихий шелест, который вполне можно было спутать со стуком ветвей ясеня рядом с домом. Изрезанные изумрудной листвой, в свете прохладной луны казавшейся серебряной, ветви слепо стучались в окно комнаты шиноби. Однако опытный шиноби не ставил своей целью напугать или застать врасплох Итачи, что, кстати, было весьма мудро, и Учиха, вполне догадывающийся о цели визита, поспешил подняться с кровати и гостеприимно раскрыть дверь старому знакомому. Итачи никогда не называл его другом. Но, казалось, шиноби и не нуждался в признании, и продолжал довольствоваться званием, которые многие посчитали бы почётным, а многие – унизительным, старый знакомый. Трудно сказать, когда они познакомились. Точная дата, обстоятельства и причины давно стёрлись из памяти обоих. Он появлялся редко, но каждое его появление было как нельзя кстати. Или некстати. Поначалу Итачи успевал удивляться его весьма неожиданным визитам, но с возрастом он, казалось, потерял способность удивляться и стал воспринимать его появление как должное. Они не были друзьями в привычном смысле слова. Знали друг о друге ровно столько, сколько было необходимо. И, вместе с этим, гораздо больше, чем все остальные. Оба отличались проницательностью, далеко превосходящую рамки разумного. И, хотя никогда об этом не говорили, понимали друг друга без слов. Итачи один из немногих, кто видел своего знакомого без масок, и при этом остался в живых. Да и Хатаке Какаши едва ли не единственный, кто читал сквозь маску Учихи. Но, тем не менее, они, возможно, олицетворяли содержание понятия «друзья», успешно игнорируя избитое название. Две противоположности. Два простых знакомых. Предупреждающе скрипнул плохо смазанный замок на окне. Итачи прекрасно знал о странной привычке знакомого – полном презрении к дверям. - Привет, - привычно поздоровался Хатаке, поднимая руку в приветливом жесте, который, впрочем, Учиха проигнорировал. Его знакомый не нуждался в поощрении. - Чем обязан? – спокойно поинтересовался Учиха. Хатаке хмыкнул, но за маской было незаметно. - Разве я не могу к тебе заглянуть просто так? – удивлённо выгнул бровь Какаши. Излишняя театральность – тоже одна из особенностей его манеры общения. - Нет, не можешь. Учиха сделал приглашающий жест, но Хатаке лишь покачал головой, проигнорировав кресло в углу. Он отвернулся от хозяина квартиры, глядя в окно. - Милый вид, не замечал раньше. Итачи подавил смешок. Какаши был одним из тех, с кем можно было не подавлять и без того скудные эмоции. Но сейчас это казалось скорее истеричным признаком, чем усмешкой, так что он не ответил. Он молчал. Какаши редко посещал его скромную обитель и действительно редко делал это без определённых целей. Так что оставалось просто подождать. - Слышал, ты опять ввязался в авантюру? – произнёс он тоном строгого учителя. Итачи нахмурился. Конечно, он слышал. Вряд ли существует в деревне сколь-нибудь значащая мелочь, которую он не знает. Потрясающий талант. - Ты в последнее время такой предсказуемый! И опрометчивый. Брови Учихи поползли вверх. Пожалуй, самым оскорбительным замечанием для шиноби экстра класса было именно неосмотрительность. Тонкий намёк, что он не может создавать настоящие иллюзии для других, потому что не способен повелевать собственной жизнью. Как плевок в лицо. Пожалуй, лишь статус давнего знакомого спас Какаши от спарринга с представителем оскорблённого клана. Впрочем, Итачи прекрасно понимал, что это не было бесполезное замечание или же предупреждение. Проницательность – то, чем мог бы посоревноваться с ним Какаши. Пожалуй, он мог бы признать своё поражение. Знакомый видел не только техники на несколько ходов вперёд, не только ложь и надменность. Он прекрасно читал и искренние чувства. А Итачи в них не верил – и потому не предсказывал. Поэтому Какаши уже давно, даже, возможно, раньше самого Учиха понял, насколько необычна их братская любовь. Да, уже тогда он догадывался, какой крепкой цепью связаны эти два гордых, независимых соклановца, два брата. Он даже находил в этом нечто судьбоносное. Удивительно, но он, давно наплевавший на эту самую судьбу, признавал её власть над этими двумя. И в тайне оберегал эту их порочную склонность. Возможно, именно поэтому, когда на совете выбирали команды и их наставников, он так оживился, услышав имя Учиха Саске. Это был не столько извращённый интерес к тому, кто сумел покорить надменного Учиху. Нет, это было незримое покровительство им обоим. Как доказательство не-дружбы. Поэтому он имел право сказать правду Итачи. Уж он-то знал, чего ему стоило такое решение. И, хотя он не понимал причины, он знал, что, если Учиха сейчас покинет деревню, он взрастит из Саске свою искажённую, наполненную ненавистью копию. И это будет конец! Не только для него. Это решение, возможно, захлестнёт в будущем всю деревню. - Ошибаешься. Я предусмотрителен, как и всегда, - голос отдаёт прохладой северных ветров. - Да брось ты! – неожиданно вышел из себя Какаши. Итачи удивлённо поднял на него взгляд, но тот не пожелал повернуть головы. Уж он-то понимал, что значит подобное несдержанное поведение. Крайняя редкость. Признак раздражения. - Ты ведь даже не задумывался о том, что будет после твоего ухода? – проницательно заметил Какаши, по-прежнему глядя в окно. Удивительно, но ему действительно нравился вид. Он всегда был романтиком. - Почему? Задумывался. И, поверь, не нашёл никаких изъянов в плане. - Побеге… - равнодушно уточнил Хатаке. - Что? – не поверил своим ушам Учиха. Маска сама собой полетела в пропасть. Туда, куда вскоре полетит его жизнь. - Побеге, - холодно повторил он, - признайся. Не мне, а хотя бы сам себе признайся: ты просто бежишь. - Нет. Мой уход необходим для того, чтобы… - … Саске без тебя окончательно сорвался. Неужели ты так и не понял, что единственное, что его держит на плаву, это ты!? - Чушь! Моё присутствие не даёт ему нормально жить. Когда я уйду, он вздохнёт с облегчением. - А ты у него спрашивал, хочет ли он этого? Итачи покачал головой. - Мне это не нужно. - Какого чёрта, Итачи? – Какаши резко повернулся, впиваясь взглядом в лицо не-друга. Ками, он бы не поверил, что видит вечно рассудительного и спокойного Учиху. В его глазах было столько эмоций, столько непередаваемой боли. Он действительно собирался не возвращаться с поля боя. Итачи не ответил. - Ты никогда не бегал от самого себя. Неужели сейчас ты просто так уйдёшь? Итачи вскинул голову. - Просто так? Да ты представляешь, чего мне это стоит? Ты ни черта не понимаешь! Я на всё готов, чтобы дать ему свободу. Маски сброшены. Теперь перед Хатаке настоящий Учиха. Надломленный болью и сомнениями, вовсе не тот вечно-идеальный парень. - Итачи, - голос тих и спокоен – он не хочет освобождаться! Я достаточно знаю Саске, чтобы сказать, что он не потерпит никакого давления против своей воли. Вы больше, чем просто братья! Учиха недоверчиво хмыкнул. - Да, чёрт возьми! Он сделал всё, чтобы связать вас, как бы ты не пытался эти связи разорвать! Неужели ты так и не понял? Это ты пытаешься вырваться, а не он. Сначала детская обида, потом ревность, потом ненависть… чем сильнее ты от него отдалялся. Тем сильнее он связывал свою жизнь с твоей. - Ложь! - вскипел Учиха – Он ненавидит меня. - Что произошло? – тихо спросил Хатаке. - Я перешёл черту, Хатаке! Перешёл! И я, чёрт побери, видел его глаза! Он будет ненавидеть меня всю жизнь. Мне плевать на гордость, плевать на то, что убегаю, плевать на свою жизнь. Я просто боюсь, что в следующий раз не смогу остановиться! Тишина звенела у Хатаке в ушах, разбивая чёртовы остатки самоконтроля. Тишина кипела, падала осколками и пеплом и снова возрождалась, как легендарная птица Феникс. Хотелось кричать, чтобы избавиться от этого безмолвного давления. Даже пульс, казалось, упал, спотыкаясь о нереальную изломанность сегодняшней ночи. Слова в его голове прокручивались, как местами стёртая киноплёнка, возникая отельными кусочками. И он готов был уйти, переиграть спектакль дьявольской ночи, оглохнуть, в конце концов, но не слышать этих странных слов из его уст. «Боится». Господи, неужели он ещё не потерял такое важное для живого человека, не шиноби – а человека чувство? «Перешёл черту». Неужели…? «…Ненавидеть всю жизнь» - с какой уверенностью! Неужели он его настолько любит? Похоже, молодой Хьюга был прав. Судьба всё-таки существует. - Когда ты уходишь? – спросил Хатаке надломленным голосом. - Через два дня. Опять эта чёртова документация! – со злой иронией сказал он. Бред! Чтобы Учиха был настолько открыт, уверен, беспечен,… беззащитен? Опрометчив. Похоже, этот мальчик действительно приковал его к себе самой сильной цепью из всех придуманных. И от этого нет спасения. - Я буду молчать и ничего ему не скажу. Но поверь мне: если ты уйдёшь, Саске сломается. Створка окна с негромким мелодичным звоном ударилась о стену. Неожиданный порыв ветра всколыхнул синие шторы. Ещё долго он сидел на кровати, пряча лицо в ладонях. *** Время неощутимо текло сквозь пальцы. Минуты, секунды и часы сливались в одно неопрятное нечто длиною в вечность. Хотелось выплюнуть это безразличие и шоковое бездействие. Встать, размять ноги, почувствовав приятную дрожь в коленях, снова провести пальцами по древесине. Медленно, словно по клавишам фортепиано. Но он не мог. Продолжал сидеть, глядя бессмысленным взглядом в пустоту, забравшую, похитившую его мираж. Его Итачи. Он мог сказать с уверенностью, если бы губы слушались хозяина, что это был он. Не клон, не иллюзия и не техника, не вражеский шпион, решивший уничтожить его болью. Это был именно он. Саске никому не говорил, но он, словно волк, чувствовал едва уловимый аромат иллюзии. Что-то, что отличает придуманную линию от реалии, едва уловимое, ощутимое на кончике языка. Поэтому абсолютно чётко он мог понять, что это не была иллюзия. Но и поверить, просто признать, что это был его брат, он не мог. Слишком свежа была в памяти рана, нанесённая острым скальпелем его пустых глаз. Он же его презирал, разве нет? Он же избегал его все эти чёртовы годы? Он же ненавидел его, потому что тот не мог подавить в себе стремление догнать его? Он же всегда считал его ненужным, разве нет? Чёрт, как же больно. И непонятно. Когда непреложные истины, камень преткновения, жизненный ориентир, мантра, которую ты изо дня в день повторял себе, чтобы выжить ломаются, пошатываются, что нужно делать? Как не дать себе сломаться, потеряв единственный смысл жизни? Ведь он жил, не признаваясь самому себе, придумывая сотни оправданий, но существовал ради него. Дышал его воздухом, его глазами, его, пусть будет он проклят богиней Аматерацу, кожей, телом, душой. Он же считал себя недостойным. Он уже похоронил себя в тот жуткий момент, когда увидел его рядом с ней. И что сейчас? Что он мог сделать, чтобы избавиться от чувства горькой обречённости, толкавшего в спину. Он, сильный шиноби, достойный член своего клана, переживший столько врагов, не мог вынести одной мысли об одиночестве. Он уже хотел – продолжал сопротивляться – но уже хотел идти к каменным ликам каге, чтобы, последний раз посмотрев на деревню, купающуюся в закатном солнце, навсегда запретить себе думать о нём. А сделать это можно, только простившись с жизнью. Всё, что произошло сейчас, казалось невыносимо-реальным сном. Губы до сих пор чуть щипало воспоминание о прикосновении чужих губ, разодранная рубашка неопрятными лоскутами свисала на плечах, а в паху до сих пор хранилось сладостно-тягучее возбуждение. Но ощущение реальности таяло пропорционально проходящему времени. Он понемногу сходил с ума от неопределённости. И стало казаться, что это он порвал рубашку, что это случайность – поцарапанная шея и горящие губы. А потом пришёл страх. Почему? Почему он ушёл просто так? Отшвырнул, как ненужное оружие? И почему поцеловал? Почему обнимал так страстно, словно больше всего на свете желал бы не отпускать никогда. Почему, почему, почему… сколько же неизвестных может быть в одной встрече? Он не мог понять одного: что заставило Итачи сделать это? Как мог он, всегда презиравший его за слабость, сейчас поцеловать его. Быть может, это наказание? Демонстрация его перед ним слабости? Что-то внутри усиленно сопротивлялось этому объяснению. Но Саске уже начинало казаться, что это правда. Сегодня он увидел брата со своей… девушкой? Возлюбленной? Невестой? Не может быть, чтобы он увидел его там. Или может? Тогда всё встаёт на свои места: то, как он появился здесь, то, что остался из-за его просьбы и то, что сделал. Было больно. Гораздо больнее, чем, если бы он использовал своё гендзютсу. Гораздо больнее, чем когда его чуть не распороли десятком ножей. Гораздо больнее, чем когда сегодня утром он увидел аники в компании той миловидной пустышки. Детская обида, ревность, отвращение к себе и сомнения – всё это составляло одну критическую массу, кидающую его в омут. Внешняя оболочка держалась – помогали многочисленные тренировки по выработке самоконтроля. Но внутри… Всё рушилось, оставляя после себя пепелище сгоревших иллюзий. Он бы умер, остался на этой Богом забытой полянке, где господствует вечный сумрак. Навсегда похоронил себя в объятиях молочной пелены и аромата хвои и сандала. Но он не мог… что-то усиленно молило подняться, встать, снова притвориться бесчувственным. Гордость. Какое неоценимое воздействие она иногда оказывает, заставляя человека подавить чувства, улыбнуться вопреки желанию закричать от боли, вопреки всему, что, чёрт возьми, сводит с ума. Чёртова гордость, которой нет оправдания. Было унизительно даже представить себе реакцию Итачи, когда он увидит его: сломанного, подавленного, сломленного своими чувствами, от которых он учил избавляться. Ещё хуже было представлять собственное тело, если он всё же решится пойти к великим ликам хокаге. Пустые глаза, переломанные кости, грязная одежда. Как не посмотри – жалкое зрелище. Нет, определённо, шиноби, которого признают все, кроме брата, не мог себя так аттестовать. Оставалось лишь одно. Встать, и пойти на изматывающую тренировку. До боли, до агонии перегруженных мышц, до окровавленных губ, до потери пульса – пока не сотрётся ощущение чужого поцелуя. Пока память не откажет в воспроизведении этого момента. Вечером кто-то словно вылил банку с алой краской на небо. Пылающий закат Саске встретил лёжа на казавшейся пурпурной траве. Наруто и Сай, попавшиеся по пути из леса и легкомысленно согласившиеся провести дружеский спарринг на выживание, подошли к нему. Оба выглядели изрядно потрёпанными и едва держались на ногах от усталости. Наруто выглядел довольным: впервые такая отличная возможность развеяться. А Сай удивлённым и серьёзным – ярость, во время боя хлеставшая из Учихи, поразила его. Сай и не думал, что Учиха может быть таким. Определённо, что-то заставило его выплеснуть все эмоции до остатка. И это было жутко. - Саске, мы пошли. Спасибо за спарринг: было круто! – сказал Наруто, и они вместе с партнёром ушли. Саске ничего не сказал: тело казалось деревянным, непослушным. Ни одна мышца не двигалась: даже дыхание давалось с великим трудом. Сумрак, а позднее и ночь уже легли тёплым одеялом на землю, а он всё лежал, подобно камню, на единственном выжившем после его катона клочке травы. Стараясь не двигаться, дабы не потревожить кровоточащие раны, он перевёл взгляд на восходящую луну. Слишком ярко для взгляда. Он закрыл глаза. Уже не так больно. Боль тела приглушила на время боль душевную. Он понимал, что это ненадолго. Что делать дальше, он пока не знал. Да разве это было важно сейчас? ***