Цветы для Победителей

Мирта Я просыпаюсь позже, чем в обычные дни – еще бы, сегодня ведь день Жатвы в моем дистрикте. Сегодня никто не работает. В нашем дистрикте каждые Игры – это праздник, полный азарта, вкусной еды и денежных ставок. Тащусь в душ и долго стою под прохладными струями, размышляя о Жатве. Вчера она была в Дистрикте-1. Сегодня – в остальных. Завтра начнутся Игры. Черт, как же я хочу на арену! Отец говорит мне подождать до восемнадцати, но мне просто не терпится вкусить славу и кровь других трибутов. Хоть бы вызвали меня! Тогда я смогу выйти на сцену и объявить, что добровольцев не будет, и Эрджиния Клеменс не сможет мне помешать. Мечтать не вредно. Кто знает, какой план там приготовила Эрджиния. Не бывать мне в этом году на арене. После Жатвы родители разозлятся на меня и посадят под домашний арест. В Академии меня накажут. И все это за единственный промах на экзамене. Хотя, наверное, учителя правы в своей строгости – профессионалы не должны иметь слабостей. Мать приготовила для меня светло-пурпурное платье. Глупые оборочки. Но тем не менее я надеваю его, кухарка Бетси заплетает мне волосы в косы, и мы с родителями направляемся к главной площади. - Мирта, держим спину! – рычит мать. Я столько раз видела церемонию Жатвы в других дистриктах по телевизору, и везде натыкалась на эти глаза, полные страха и ужаса. У нас такого нет. А будущие трибуты-профи и вовсе отпускают шуточки и вовсю веселятся. И я бы веселилась, если бы не тот мой провал на экзамене. Родители меня убьют. Правда, есть маленькая надежда, что мое имя вытянут. Но это вряд ли – оно вписано лишь пять раз по возрасту. А если вдруг мне повезет, мое место тут же займет доброволец – мисс Клеменс. Ух, как я ее ненавижу. На сцене появляется наш куратор – капитолийка по имени Гармония. Это женщина лет тридцати с синеватой кожей. Ее волосы частично окрашены в бирюзовый цвет, а в кожу над бровями вживлены драгоценные камни, тоже синие. Гармония здоровается поочередно с каждым из двенадцати победителей, величественно сидящих на сцене. Вообще, у Дистрикта-2 рекордное количество победителей – пятнадцать, но трое из них уже настолько слабы и стары, что им разрешается не ходить на Жатву. Я киваю победителям, и некоторые кивают в ответ. Я знаю каждого, и каждый знает меня. Кроме одной девушки, самой таинственной и устрашающей из победителей – Энобарии Уолл. Вот уж кто доставил зрителям истинное наслаждение! Банальным копьям и мечам семнадцатилетняя Энобария предпочла собственные зубы. Вгрызлась в горло последней жертве, а после сделала зубы своим фирменным отличием – нарастила и наточила их. Сейчас Энобарии почти тридцать, это высокая, спортивного телосложения, девушка с чуть смуглой кожей и темными длинными волосами, стянутыми в высокий хвост. Мне очень хочется с ней познакомиться. Остальные победители, кроме Брута и тех, кто уже стар и слаб, тренируют нас в Академии. Брута я знаю, потому что он – друг отца. А Энобария остается для меня нераскрытой книгой. Не люблю тайны. Зато Катон точно с ней подружится. Я надеюсь – нет, я хочу! – чтобы Катон занял лишний стульчик в ряде победителей в следующем году. Гармония начинает трещать. Нам показывают фильм о Темных Временах. Потом мэр читает свою речь. Все это время я стою со скучающим видом и все время высматриваю кое-кого в толпе юношей слева. Вот и он. Стоит, напряженный и решительный. Готова поспорить на свои ножи – половина трибутов испугается его во время просмотра Жатвы. Я с удовлетворением замечаю на левой руке Катона белую повязку – результат моего клинка. - Сначала девушки! – говорит Гармония, и я словно просыпаюсь. Гармония подходит к шару с именами будущих трибутов, семеня на тощих ножках. Ко мне поворачивается Эрджиния Клеменс и злорадно ухмыляется. Я отвечаю ей неприличным жестом. - Итак, девушки… - говорит Гармония и вытягивает бумажку с именем. Я не чувствую ровным счетом ничего. – И имя нашей счастливицы - Эрджиния Клеменс! Прошу на сцену! Никто не удивлен. Зато Эрджиния белым бела. Она оборачивается на меня, и я молниеносно понимаю, чего она боится. И тут же исполняю это. Я успеваю прописать себе дорогу в ад прежде чем Эрджиния успела спохватиться. - Я хочу участвовать в Играх! – твердым голосом говорю я. – Добровольцев больше не будет. Катон Я стою и мрачно наблюдаю за тем, как маленькая Мирта с торжествующим видом поднимается на сцену. К такому исходу событий я не был готов. Вчера она проиграла Эрджинии Клеменс, и на Игры должна была пойти победительница – такой уж у нас закон. А теперь – зашибись. На арену я пойду вместе с опасной психопаткой, которая, правда, еле достает до моего плеча. Щебечущая капитолийка Гармония порхает ко второму шару и вытягивает имя какого-то мальчишки. Пацан останавливается на полпути к сцене и выжидающе смотрит на меня – мол, давай уже, иди. Из меня вырывается крик, последствия которого необратимы. Я поднимаюсь на сцену и окидываю взглядом толпу. В глазах людей – азарт, интерес и гордость. Я поворачиваюсь к мелкой – и вижу странное выражение: гнев, злорадство и веселые искорки. По правилам два трибута сейчас должны обменяться рукопожатиями. Мирта протягивает руку, и я снова пожимаю ее крепкую ладонь. И снова мне становится не по себе. Коулман улыбается этой своей препротивной улыбочкой. Отец и мачеха прощаются со мной в Доме правосудия. Отец хлопает по плечу и говорит, что я прорвусь. Я только киваю. Все уважение, вся любовь к отцу пропали давным-давно, и не осталось ничего. Мачеха поправляет воротник моей рубашки, и я вижу застывшие слезы в ее глазах. Может, она все-таки не такая уж глупая курица? Я отстраняюсь от нее. - Береги себя, Катон, - говорит она. Да, я не ошибся – ей действительно хочется заплакать. Я всегда замечаю мелкие детали, вроде мимолетного движения глаз или вздоха. И сейчас я замечаю, что отец очень недобро посмотрел на мачеху. Под его взглядом она вся сжалась; из прежней избалованной хорошей жизнью красотки она превратилась в испуганную и уставшую женщину всего за одну секунду. Я внезапно понимаю, в чем тут дело. Я вижу плохо замаскированный синяк под ее глазом и следы от крепких пальцев на шее. Отцовских пальцев. Я ненавижу отца больше прежнего. Мне хочется обнять мою несчастную мачеху, которая старше меня всего на десять лет, но я не могу этого сделать, потому что ей и так сегодня достанется. Я вспоминаю моменты из моего детства. Мне было семь, когда мама умерла. Восемь, когда отец женился снова. Это был мой первый год в Академии. Я тосковал по матери и находил отраду лишь в тренировках. Я уходил чуть свет и возвращался поздно вечером. Мало того, что меня били в Академии за промахи и ошибки, так мне еще частенько доставалось от отца. Просто так. Я помню, как, тренируясь в саду, разбил уличный фонарь, стоящий на крыльце. Мачеха тогда сказала, что это сделала она. Отец замахнулся на нее, но, увидев, что я смотрю, опустил руку. Тогда я ничего не понял и никогда не придавал этому значения. Теперь я понимаю все. После того, как мне исполнилось одиннадцать, мне перестало попадать от отца. Я думаю, что он… стал бояться меня. В приступе ярости я один раз свернул шею кошке. Может, отец думает, что он может оказаться на месте животного? Все-таки я сильнее и моложе; мне восемнадцать, отцу – шестьдесят восемь. Он же миротворец, а им нельзя заводить семью в течение двадцати лет. Когда отец с мачехой уходят, последняя оборачивается в дверях, но я жестом подгоняю ее. Не хватало, чтобы ее избили лишний раз. Мы с мелкой Коулман едем на служебном автомобиле до вокзала. Вслед нам раздается торжественное улюлюканье и смех. Вот она – слава. Совсем скоро это будет навсегда. Наш сопроводитель, капитолийка Гармония, сидит на переднем сиденье и трещит без умолку. Я не слушаю ее и смотрю в окно. На Мирту я тоже не отваживаюсь взглянуть. Мне надо с ней поговорить, но без посторонних ушей. И такая возможность предоставляется. На вокзале про нас все забывают минут на десять. Я тут же поворачиваюсь к мелкой и спрашиваю: - Какого… - Что тебе надо, Купер? – шипит Мирта, не глядя в мою сторону. - Зачем ты вызвалась на арену? Тебе шестнадцать лет, Коулман! – почти кричу я. Я не знаю, почему ее судьба меня так волнует. Может быть, потому что я не хочу ее убивать? Ха-ха, смешная шутка. Мне придется ее убить, потому что я пришел за победой. Мирта поднимает черные глаза, и на миг мне становится страшно. Кажется, будто она сейчас прирежет меня одним из своих ножей. - А почему ты пошел добровольцем, умник? - Мне восемнадцать. Я не для того сносил Академию, чтобы просто так упустить шанс… - Одэйр из Четвертого победил в четырнадцать, - отвечает мелкая. – И, знаешь, не стоит думать, что я малявка только из-за того, что я младше тебя. Тут меня пробирает смех. Коулман, мелкая Коулман, едва достающая до моего плеча, возмущается по поводу своего размера. Я смеюсь и ставлю легчайший щелбан в лоб мелкой, чтобы доказать свое превосходство хотя бы в росте. Мирта мгновенно выворачивает мне руку. Больно, но терпимо. В Академии было хуже. Но Мирта меня просто поражает. Никто, даже на поединках и тренировках, никто не отваживался нападать на меня. А эта мелочь просто берет и выворачивает мне руку! Почему я прощаю ей это? Почему? Я не знаю.