Мы всегда будем вместе...

На уроках я старался сосредоточиться на том, чтобы не заснуть. Такое чувство, что ночью я вагоны грузил, а не пытался выспаться. Оказывается, от ночных кошмаров спать хочется ещё больше. Тесты оказались довольно простыми. По крайней мере, так думал я. А вот Наруто готов был вместо урока сходить за мылом и верёвкой, лишь бы не видеть бумаги с заданиями. После занятий я пошёл в магазин. В принципе, в нашем доме всегда хранилось всё, что было угодно, но делать мне было нечего. Я терпеть не мог находиться в доме одному: всё вокруг казалось мне чужим и пугающим. Хорошо хоть Итачи предупредил, так даже проще. Домой я пришёл, только когда закатное солнце показало, что вот-вот одиночество накроет меня с головой с наступлением ночи. Достав из кармана мобильный, я обнаружил несколько пропущенных вызовов. Один принадлежал Наруто, второй Ли, и ещё несколько показывали, что и братик беспокоится обо мне. В первую очередь я написал Наруто: он сообщил, что завтра в школу не нужно, так как проводится какое-то совещание. Тоже самое сообщил мне Ли. Остановившись в нерешительности, я сел на лавочку. Стоит ли беспокоить брата? Но он же сам звонил – успокоил я себя – Значит, это ему что-то от меня надо. После нескольких гудков знакомый баритон ответил мне. - Саске? - Добрый вечер. Ты звонил. Что-то не так? - Нет, всё хорошо. Просто звоню сказать, что ужин я оставил в холодильнике, а конспекты, которые ты просил, у себя в комнате. - Спасибо, но они мне пока не пригодятся. Завтра в школу не надо, у меня отдых. - Ясно. Ты уже дома? - Нет ещё. Я… гулял. Внезапно меня привлёк шум где-то поблизости. Это оказалась пьяная компания, которая, распевая песни, шла в сторону площади. Было видно, что они едва стоят. Мне стало некомфортно. В конце концов, сейчас ночь. Они пьяны, а у меня в руках довольно дорогой сотовый. - Аники… - Да? - Давай я тебе позже перезвоню. - Что-то не так? - Пока не знаю. - Саске, что… Очевидно, что и на том конце трубки услышали пьяный гомон. - Саске, немедленно уходи оттуда! - Я уже понял! – ответил я, поднимаясь со скамейки. Я положил трубку и запихнул телефон в карман. Стараясь не шуметь, я развернулся и попытался скрыться незамеченным. Попытался… Оказывается, что даже пьяные люди замечают такие мелочи, вроде подростков, которые пытаются слинять. В мою сторону донеслись их пьяные крики. Слов я не разобрал: от страха закладывало уши. Но я попытался не обращать на это внимания, следую обычным маршрутом. Только когда кто-то слишком громко для ночной тишины крикнул: Я с тобой разговариваю, малыш! Иди сюда, погуляем – я стушевался. Тут было слишком мало трезвых людей и слишком темно, чтобы кто-то обратил внимание на то, что меня избивают или грабят. Чувствуя на уровне инстинктов погоню, я пустился бегом. Но, даже едва стоящие на ногах, они могли меня догнать, что не на шутку пугало. А когда краем сознания я услышал голос: Хватайте его – то никакой выдержки не хватило на то, чтобы оставаться спокойным. Я бежал между рядами домов и с облегчением узнавал в них знакомую улицу. Дом, другой, третий, и вот тот единственный, что мне был нужен. Лихорадочно сжимая ключ, я вставил его в замок, повернул и открыл дверь. Крики моих новых знакомых слышались совсем близко. Я дрожал от головы до пят, но понимал, что расслабляться рано. Захлопнув дверь за собой, я закрыл её на все замки. За окнами уже слышались крики и улюлюканья. Я сполз спиной по двери и закрыл лицо руками. Давно я не чувствовал такой опасности. Когда дрожь немного утихла, я достал телефон и набрал знакомый номер. - Алло, - ответил взволнованный голос в трубке. - Аники, всё хорошо. Я дома. - Ты в порядке? - Да, пришлось убегать. - Точно? - Да. Удачи повеселиться, не беспокойся за меня. - Конечно. И не думал, - голос в трубке показался мне злым до неприличия. Такое чувство, что я видел брата, который сжимает губы и, скрежеща зубами, выдавливает из себя эту фразу. Хотя, от страха мне могло показаться всё, что угодно. У меня была одна привычка: когда мне приходилось оставаться одному, я всегда включал свет сразу в нескольких комнатах, чтобы не было страшно. Вот и сейчас, пока я сидел на кухне и ел заботливо оставленный ужин, в гостиной и холле горел свет. Вкуса пищи я не чувствовал: скорее всего, это последствия шока. И почему они меня заметили, да ещё и побежали? Сил ни на что не осталось. Такое чувство, что меня посетили вампиры: я уже готов был разглядеть на собственной шее два укуса – так болело всё. Я чувствовал себя опустошённым: ни этой ночью, ни утром, ни даже вечером мне не было покоя. Никакого отдыха – одни сплошные проблемы. Быстро сообразив, что без сна я больше не могу, я принял душ и залез в постель. Она оказалась прохладной, что составляло резкий контраст с распаренным телом. Но постепенно я согрелся. Я долго смотрел на танцующие блики луны на одеяле и постепенно проваливался в убаюкивающие объятия сна. Я резко распахнул глаза. Было ещё совсем темно, за окнами по-прежнему властвовала ночь. Только через пару секунд я осознал, что кричу. В этот же момент собственный крик оборвался на высокой ноте. Я откинулся на подушки и прижал руку к горящему лбу. Дрожь снова колотила меня всего. Снова тот сон-воспоминание о самой страшной ночи в моей жизни. Теперь сон проявил ещё больше мелких подробностей. Мне казалось, что я до сих пор чувствую запах гари на губах. Я услышал быстрые шаги за несколько секунд до того, как в комнату ворвался Итачи. Он тяжело дышал; его взгляд лихорадочно метался по комнате в поисках того, что могло вызвать у меня такой ужас. Отметив отсутствие опасности, он вздохнул и подошёл ко мне, сев на кровать. - Что случилось, Саске? Мне было так плохо, что я не сразу смог ответить. Картинки пылающего пламени и отвратительный треск застыли перед сознанием. Сон был ярким и свежим, словно специально изводил меня. Слёзы нахлынули на глаза. Я отвернулся, чтобы брат не заметил приставучей влаги. - Саске, ты меня слышишь? Брат настойчиво схватил меня за плечи и властно повернул к себе. Я безвольно повис в его сильных руках: остатки сна липли к коже и высасывали силы. Я заплакал ещё сильнее, когда почувствовал собственную слабость. - Ты бледный. Саске, почему ты плачешь? Я покачал головой. Усталость навалилась на меня новой волной. Итачи уложил меня на подушки, склонившись сверху. Пару минут он в нерешительности зависал надо мной, а потом склонился совсем близко. И вдруг его губы коснулись моего вспотевшего лба. Я замер. - У тебя температура. Лежи здесь, я принесу тебе воды и лекарство. Перед уходом Итачи натянул на меня одеяло, закутав в нём почти полностью. Теперь мне стало действительно жарко. Итачи вернулся через несколько минут с большим стаканом воды в руках. - Выпей, - растворив в воде шипучую таблетку, велел он, приподнимая меня с кровати. Я жадно приник пересохшими губами к воде. Прохладная жидкость почти жгла горло, но я терпел, пока не почувствовал пустоту. Я закашлялся, Итачи похлопал меня по спине и убрал стакан. Я задрожал всем телом от истомы, накатившей на меня. Итачи крепко прижал меня к себе, и я почти с неприличным наслаждением обнял его за спину. - Всё хорошо, - шептал он мне на ухо, - почему ты плакал? - Это был просто сон. Ночной кошмар. Уже вторую ночь кошмар не даёт мне спать. - Это не из-за тех, кого я слышал по телефону? - Нет. Просто я… так хочу спать. Веки слипались под действием лекарства. Руки за спиной Итачи расцепились сами собой, и я заснул. Уже утром, когда я разлепил веки после долгого сна, я почувствовал долгожданное облегчение: сон прогнал остатки ночных приключений. Итачи в доме не оказалось. Я проспал почти до полудня. Как хорошо, что в школу сегодня было не надо, иначе прогула не миновать. Очевидно, брат не стал меня будить из жалости, зато оставил в холодильнике тарелку со спагетти. Видимо, он догадывался, что у меня будет зверский аппетит. Так и оказалось, я съел порцию с такой скоростью, что сам едва заметил. Вечером я снова почувствовал, что мне становится хуже. Наверное, я уже инстинктивно чувствовал приближение ночи, когда снова придётся наблюдать за собственным кошмаром. Померив температуру, я ужаснулся. Красная полоска стремительно неслась и едва ли не доходила до опасной отметки 39. Это уже ненормально – сказал я сам себе, наливая чай. Не смотря на то, что я весь вспотел, мне было до безумия холодно, и руки дрожали. Когда я взял в ладонь кружку, наполненную горячим напитком, то почувствовал, что не смогу удержать её и минуты. Такая простая, казалось бы, мелочь так взбесила меня, что, когда домой пришёл Итачи, я даже не поздоровался. За что получил от него недоумённый взгляд. - Что-то случилось? - Ничего. Конечно, это была не совсем правда. Но мне не хотелось беспокоить брата по таким пустякам, и я решил промолчать. В конце концов, какое ему дело до того, что мне плохо? Да, он мой брат, да любимый, единственный брат, но этого недостаточно, чтобы он был привязан ко мне так, как я привязан к нему! Ведь не случайно, что я так боюсь одиночества, а Итачи всегда старается находиться рядом. Он знает, что мне плохо не столько одному, сколько без него. Да, я боюсь воспоминаний, боюсь себя, но до сих пор не могу объяснить, почему же так бьётся сердце, когда братик рядом. Моего брата не обманешь! Эту простую истину я осознал, когда он вдруг неожиданно протянул мне градусник и заставил померить температуру. Скорее всего, он весь вечер за мной наблюдал и подметил те нездоровые симптомы, что я пытался скрыть. Когда он увидел показания градусника, то осуждающе покачал головой, от чего его бархатно-чёрные волосы заструились по плечам. - В постель. Быстро. Я остался сидеть на диване. Такой уж у меня характер, что я не люблю приказной тон. Похоже, Итачи уловил моё настроение. Но уступать на правах старшего он не собирался. - Саске, если ты сам не встанешь, я тебя туда потащу. Я не шелохнулся. Правда в голове мелькнула запоздалая мысль, что Итачи всегда выполняет свои обещания. Вот и на этот раз, пока я рассеянно смотрел в телевизор, он вдруг резко опустился и схватил меня поперёк спины. Глаза непроизвольно расширились от страха, но я не позволил себе закричать. Но вот остановить свои робкие удары по широкой спине брата я уже не мог. - Отпусти меня. Отпусти. Я сам дойду. Что ты делаешь? Отпусти! Брат словно и не слышал горящих злобой возгласов. Однако стоило почти умоляюще прошептать: Аники, ну, пожалуйста! Мне нехорошо! – как кольцо из рук распалось, и он осторожно опустил меня на пол. - Маленький братик! Неужели нельзя просто послушать меня? Ты хоть понимаешь, что со мной будет, если ты умрёшь от воспаления? Я покачал головой: Я не болею. Просто мне страшно: боюсь, что ночью снова приснится пожар. Лицо горячо любимого брата исказилось от болезненного понимания. - Пошли в кровать. Когда я опустился на подушки, то в полной мере осознал, как же сильно хочу спать. И как же сильно не хочу отпускать аники. Словно он мог помочь, спасти от ночных видений, разбудить в полночной мгле мягким поцелуем… Цепь размышлений немедленно прервалась. И о чём я только думаю? Наверное, из-за усталости мой мозг медленно превращается в пюре. Похоже, то, что произошло вчера утром, слишком сильно затронуло меня. Итачи накрыл меня сверху одеялом и присел рядом. - Может быть, принести тебе чаю или еды какой-нибудь? Или снотворное? - Нет, я ничего не хочу. Только воды, холодной. - Ох, братец. И что с тобой происходит? – спросил он, поднимаясь с кровати и выходя из комнаты. Действительно, что со мной происходит? Почему сны, полные копоти, страха и огня после девяти лет молчания вдруг снова напомнили о себе? И почему, почему я не могу вспомнить, почему же улыбался брат, и что он сказал мне тогда, перед горящими остатками поместья? Когда я вспоминал эту улыбку и глаза брата, в которых плясали отблески пламени, мне становилось жутко. Конечно, тогда я был ещё совсем маленьким ребёнком и ничего не понимал от шока, но именно эти пугающие глаза и фарфоровая улыбка запомнились мне больше, чем всё остальное. И память бесконечно воспроизводила губы брата, которые шевелились, но не помнила ни одного звука, что срывались с этих губ. Почему? Что такого сказал мне брат, что я так отчаянно боюсь это вспомнить? Я запомнил и то, как он впервые тогда же вечером сказал, что наши родители погибли, даже когда он стоял у двух могил и шептал мне, что никогда не оставит – всё это я запомнил очень хорошо. А вот слова, связанные с этой улыбкой, я не помню. И это мучает меня! Я чувствовал: стоит найти ответ на этот вопрос, как сны прекратят пугать меня. Итачи вернулся довольно быстро. В его руках был большой стакан. Он снова присел на кровать и подтянул мне бокал. Я с трудом приподнялся на локтях: руки дрожали так, что я боялся упасть прямо под взволнованным взглядом брата. Стоило мне взять стакан в руку, как Итачи немедленно отобрал стакан: я расплескал его содержимое по всей кровати. Аники убрал стакан на тумбочку и властным движением привлёк меня к себе, поддерживая за спину. У меня не было сил даже сопротивляться. И снова я чувствовал его мышцы под лёгкой тканью рубашки. Он посадил меня к себе на колени и крепко прижал к себе. Потом снова взял стакан и с силой запрокинул мою голову слегка назад. - Пей, - нежно произнёс он, и его голос томным урчанием прокатился по моему слуху. Я выпил всё тремя жадными глотками. Когда я отчаянно закашлялся, Итачи убрал стакан и ещё сильнее прижал к себе. Я почти инстинктивно ощутил его дрожь и смутился, хорошо, что в темноте этого было не видно. - Саске, Саске… ты заставляешь меня волноваться. Сначала это было нормально, что ты помнишь. Но сейчас это причиняет тебе реальный вред. - Я знаю, аники. И тоже хочу избавиться от ночных кошмаров, но у меня не получается! - Ты хоть представляешь себе, как заставляешь меня тревожиться, каждый раз, когда с беспечным спокойствием так относишься к себе? Я не нахожу себе покоя… а ты к тому же по ночам убегаешь от всяких пьянчуг, которые могут тебя и убить, а потом звонишь и весело говоришь: Веселись, дорогой брат. Мне и без тебя хорошо. В тот раз я действительно разозлился! Такое чувство, что я тебе не нужен. Я резко вскинул голову и встретился с печальным взглядом чёрных глаз. Мой дорогой братик, да ведь это я думал, что безразличен тебе! - Это не так, - с поспешной горячностью попытался я заверить его, - я всегда любил своего нии-сана. Но я не хочу добавлять тебе излишних забот. Он слабо улыбнулся. - Мой маленький братик! Лучше будь самим собой, и я всегда буду рядом! Сердце колотилось, как безумное. Даже трудно описать, какой радостью эти слова отдались в мыслях. Пусть после смерти родителей я стал очень одинок, но рядом всегда будет тот, кто поймёт меня. Любимый братик. - Я позвоню в школу, в таком состоянии я тебя на занятия не пущу! - Не нужно. Всё хорошо, - попытался противостоять я. Словно, чтобы опровергнуть мои слова, по телу прошлась жестокая дрожь. От боли я широко раскрыл глаза и издал слабое подобие стона. Правда почти сразу прервал это проявление слабости: мимолётная вспышка боли уже покинула меня и теперь по телу разливалась усталость. Я обмяк в руках аники. - Спи. Снотворное скоро подействует, - прошептал он, касаясь губами холодного лба. Значит, всё-таки добавил лекарство. Упрямый, такой же, как я. Итачи попытался снова уложить меня в кровать, но я запротестовал, вцепившись в него. - Мне страшно. Останься со мной, прошу. Брат расслабился и позволил остаться у него на коленях. В этот момент я не думал о том, что ему, наверняка, не удобно держать меня вот так, что он слишком устал, что это вообще не совсем прилично. Всё, что я сейчас ощущал, так это спасительную близость брата: так же, как и в ту ночь, он закрывал меня собой от всех невзгод, от страха и боли. Он был рядом. Я блаженно вздохнул и откинулся назад на его руках. Снотворное уже начинало действовать, и цветной калейдоскоп сна без снов уже готовился принять меня. Уже касаясь полузакрытыми веками спасительной бездны, я почувствовал на губах мягкое тепло. Оно было таким нежным, убаюкивающим, что мне захотелось, чтобы это мгновение продлилось. В безотчётном порыве я придвинулся ближе. Но, прежде чем я что-то почувствовал, я уже спал. Снова одинокое утро раскрыло передо мной свои отнюдь не гостеприимные объятья. Я ненавидел поздно просыпаться и долго перестраиваться, чтобы понять, сколько же сейчас часов? Итачи снова оставил завтрак. Я даже не удивился большому шоколадному кексу, пудингу и бифштексу с гарниром, хотя следовало. Не скажу, что Итачи редко баловал меня подобными деликатесами, он любил готовить, но такие шедевры создавал, только находясь в хорошем настроении. Дома находиться я больше не мог. Стены давили на меня, мешали дышать. С самого детства у меня было куда пойти. Сейчас я редко посещал это таинственное место. В основном, спасаясь от летних сумерек или глухого отчаяния, я находил это место снова и снова, приходил сюда и воскрешал давно забытые воспоминания о матери и отце. Я спасался от посторонней боли, окунаясь в родную… Каждый раз, когда я приходил на старые развалины сгоревшего особняка, меня охватывало трепет и отчаянье. Словно телу доставляло удовольствие, когда я заставлял себя снова и снова вспоминать о том, что произошло девять лет назад. Здесь всегда было темно: груды пепла, развеянного ветром, с каждым годом становились всё меньше, но ещё не потеряли глухого отголоска прошлого. Они хранили в себе память о том страшном пожаре, который поглотил не только величественное здание, но и людей, что жили в нём. До сих пор здесь валялись ошмётки и щепки, которые когда-то были мебелью. До сих пор здесь бесновался едва уловимый аромат пыли, горя и огня. Даже время, которое стирало в прах камни, ещё не стёрло отпечаток огня со старинных стен. Да, здесь всё ещё валялись куски арматуры, стекло, дерево и ткани, которые когда-то составляли часть того привычного, что мы называем домом. Среди всего этого мусора уже росли дикие травы, занимая положенное место среди картины полнейшей разрухи. Всё, что хранило это место, было моей памятью, памятью, перечеркнувшей всё. Да, я часто приходил сюда, наслаждаясь собственными слезами, которых никто не видел, кроме этих неживых свидетельств моей былой жизни. Единственное, что добавил здесь я, были два больших куста. Я посадил их здесь в первый раз, когда смог вернуться сюда после пожара. На тёмной зелени сейчас были лишь полураскрытые бутоны, но зимой, как бы это странно не звучало, бутоны превращались в великолепные цветы тёмно-красного цвета. Кровавые розы… нет, это были не розы. Я не знал названия этим цветам, но в них было определённое сходство. Длинные усы, покрытые шипами, переплетались между собой, и в детстве мне казалось, что это души моих родителей даже после смерти сохранили ту связь, которую все называли любовью… Я сел на некое подобие каменной скамейки. Хотя это когда-то было фундаментом нашего дома… В детстве это было вполне удобно: сидеть здесь – но сейчас я вырос и не мог наслаждаться этим. Я вырос. Мысли самостоятельно потекли в другом направлении. Я уже вырос и не могу сюда приходить, делиться с камнями и кустами кровавых цветов своей печалью. Как же так случилось, что я не заметил, как стал взрослым? И означает ли это, что я должен отпустить воспоминания, такие же кровавые, как и эти цветы, оставив в памяти лишь светлый образ родителей и ничего больше? Я долго сидел здесь, пока не почувствовал, что больше не могу впитывать в себя старый аромат горя и пепла. Тогда я снова пошёл по многолюдным улицам домой. Прохожие не обращали внимания на меня, хотя я шёл очень медленно. Что-то невыразимо тянуло меня назад, но я покорно следовал долгу: жить, толкать себя в счастливое будущее. Так грустно…