Мы всегда будем вместе...

Бесконечные ливни осени сменились подвываниями ледяного ветра и такими же бесконечными снегопадами. Я шёл из школы: на плече висела сумка, которая, казалось, вот-вот лопнет от тяжести. Плечо неприятно побаливало. Снег летел прямо в лица прохожих, заставляя плотнее кутаться в куртки и шарфы, пряча лица от суровой непогоды. На самом деле, в этом году зима выдалась гораздо холоднее, чем обычно, и снеговые шапки покрывали весь Токио. Я огляделся по сторонам. Дома и небольшие магазинчики больше напоминали пряничные домики из теста и глазури. Словно пудра, снежная бахрома плотно укрывала крыши и вершины деревьев. Ветер гнал в замысловатом танце белые снежинки… вообще, вокруг было очень красиво. Я мог бесконечно долго смотреть на зимние пейзажи, но холод неумолимо заставлял двигаться вперёд. У меня не было сил сопротивляться. Помимо воли я чувствовал, что глаза потихоньку слипаются, а ноги уже еле двигаются. Но я упорно шёл вперёд, так как знал, что именно сейчас не могу проявить свою слабину. Даже перед непогодой. Начало экзаменов послезавтра. Каждый год в это время приходит бесконечное волнение и беспокойство. Зимой, когда большинство учеников таких, как Наруто, попросту забивают на учёбу, отдаваясь радостям зимних развлечений, я сажусь в библиотеку или запираюсь в своей комнате, окружая себя стопками пыльных учебников. Я никогда не страдал плохим здоровьем, но, именно из-за этих экзаменов у меня постоянно поднимается температура, начинается аллергия на пыль и пыльные книги, начинают болеть глаза. Но я просто стискиваю зубы, зная, что всё скоро закончится. Известен даже точный день окончания мучений: последний экзамен. И зачем я себя так мучаю? Наверное, это весьма тяжело понять. Но… Перед экзаменами я занимаюсь очень много, чтобы получить самые лучшие баллы. Для этого есть всего одна причина: аники. Вроде бы, всё так просто, но для меня это очень много значит. С самого детства я слышал разговоры покойных родителей, учителей, знакомых: У Итачи блестящее будущее. Он много добьётся. Везде первый, везде лучший. Первый ученик школы. Гордость нашей семьи… И слышал другие разговоры: Боюсь, Саске не оправдает наших надежд. До брата ему далеко. Нет такого таланта. У Итачи другая судьба. Помню, как бесконечно долго плакал, расстраивался, кричал. Было больно осознавать, что я никто. И всегда оставался страх, что однажды мой брат уедет. В Америку, Англию, Францию – любой колледж, университет, даже школа приняли бы его с распростёртыми объятиями. А я останусь один… Самое страшное, что он действительно мог уехать. Уже готовились документы на поступление в какой-то знаменитый колледж в Англии. Я сильно переживал. На заключительном этапе Итачи пришлось отказаться от своей мечты о поездке в связи с тем страшным пожаром. Мне тогда было всего девять, а родственников не осталось. Его поддержка и присутствие были мне необходимы. Ему пришлось отказаться. Я до сих пор не знаю, винит ли он меня в произошедшем. А спросить я боюсь. Всё время кажется, будто он скажет, что только я виноват во всём. И этого я не переживу! И теперь я постоянно гонюсь за братом в надежде, что когда-нибудь он сможет с гордостью заявить, что я его брат. Мнение остальных меня не интересует. Мне хочется, только чтоб брат уважал меня, принимал и никуда не уезжал. Пусть это звучит эгоистично, но я не хочу оставаться здесь один. На подсознательном уровне я чувствовал, что та связь, что связывает нас, разорвёт моё сердце, если брат уедет. На самом деле, брат редко подозревал что-то о том, что я делаю во время экзаменов. Знаю, фраза странная, но из года в год он думал, что я просто усердно занимаюсь. Без последствий… Я знал, что если он узнает о том, что, когда я запираюсь в комнате, чтобы учить уроки, горстями ем таблетки, всеми мыслимыми способами пытаюсь сбить температуру и иногда часами валяюсь без сознания, он просто возьмёт всё под свой контроль. И тогда, если он поймёт, что я не отступлюсь, то наплюёт на все правила и запретит сдавать мне экзамены. А вот этого я допустить не могу. Для меня очень важно, чтобы он думал, будто я обладаю хотя бы частью его таланта и могу справиться со всем сам, без посторонней помощи. Потому я стискиваю зубы и терплю все недомогания, которые, словно метель, с первыми снежными хлопьями приходят за мной и не отпускают до самой сдачи промежуточных экзаменов. О том, что происходит во время выпускных экзаменов, я вообще молчу. Голова зверски болела. По дороге я не выдержал и зашёл в аптеку, закупив там месячный (для нормальных людей) запас таблеток, которого мне едва хватит на неделю. Фармацевт, вглядевшись в моё похудевшее, бледное лицо, сразу отметил фиолетовые синяки под глазами, и со вздохом жалости поклонился своему самому постоянному покупателю в этот период. Сразу две таблетки отправились в желудок для облегчения головной боли. Я вздрогнул, представив, что скажет брат, если узнает, сколько таблеток я съел за последнее время. Голове полегчало, зато мучительно заболела совесть. Жаль, что от неё таблеток никто не придумал. На самом деле, мне было стыдно обманывать брата, раз за разом отвечая, что всё нормально, хотя готов был упасть от слабости. Брат не был доверчивым, скорее твёрдым в поступках и отношении с другими. Но мне он верил безоговорочно. От этого становилось тошно: каждый вечер видеть его доверчивую улыбку, слушать приветствие, есть вместе за одним столом, а потом уходить под его ничего не подозревающим взглядом в комнату, и метаться в лихорадке по кровати, не выпуская из дрожащих рук учебник. Сказав, что всё в порядке, и сны меня не беспокоят, я снова перебрался в свою комнату. Сначала сны и, правда, перестали сниться, потом вернулись, но больше докучать брату я не решался. Каждую ночь я просыпался в холодном поту, ощущая на коже аромат сажи и пепла. Я знал, что сны отступят, только если я пойму, что же сказал тогда брат. Но воспоминания о той ночи терялись среди накатывающих волн ужаса и сомнений. Почему-то мне казалось, что очень важно понять, как связан нии-сан с тем пожаром. Каждый день я становился всё раздражительнее. Это была другая сторона моего постоянного стресса, которую не мог не заметить аники. Хотя я старался не думать об этом, но подсознательно я желал прикосновений, поцелуев, ласки моего дорогого брата. Каждый вечер, когда на считанные полчаса я отвлекался от зубрёжки, чтобы поужинать, я ловил себя на мысли, что слишком часто смотрю на губы брата. Такие нежные, манящие, я отказывался признаться себе, но мне отчаянно хотелось, чтобы эти губы накрыли мои, заставив забыть обо всём на свете, как тогда. Кажется, брат стал замечать мои взгляды, но, возможно, не обращал на них внимания. Да, я отчаянно желал этой греховной близости. Но я сопротивлялся. Каждый раз, когда брат делал попытку подойти или обнять меня, прежде чем я успевал это осмыслить, я отшатывался от него, придумывал какую-то причину, чтобы сбежать. Это не был страх перед ним, просто я боялся, что, если он всего лишь коснётся меня, то остановиться будет невозможно. Один поцелуй – и на экзамене я буду думать только о нём, позабыв всё, что с таким трудом учил. Потому каждый вечер, чувствуя на себе разочарованный или расстроенный взгляд брата, я кусал губы и отправлялся в свою комнату. Да, это было больно, но по-другому я не мог. Мне оставалось лишь считать дни до последнего экзамена. Зайдя в тёплый дом, я привычно натянул счастливую улыбку, дороже, чем что-либо для меня было спокойствие брата, а для этого он не должен был ни о чём догадаться. - Добрый день, аники. - Добрый день, Саске. Ты опять задержался! Такое чувство, что школа станет твоим домом. - Наверное, - рассеянно ответил я. - А как же я? Неужели, оставишь меня одного? Я внимательно посмотрел на брата. Вроде бы, сказано это было в манере обычной шутки, но его глаза стали вдруг печальными. Неужели, он стал бы скучать по мне? - Конечно, нет. Я люблю своего брата! – я искреннее постарался улыбнуться. Кажется, мне не поверили. Потом я быстро удалился в свою комнату. Закрыв дверь с внутренней стороны, я почти сполз по стене. Это будет чудо, если брат ничего не заметит. Скинув потную рубашку, и переодевшись в домашнюю футболку и штаны, я съел ещё пару таблеток. Потом принялся за уроки: физика, алгебра, японский, английский. Голова кипела от формул и текстов, про сами задачи я вообще молчу. Глаза воспалились, но я отчаянно терпел. В итоге через два часа, как не сопротивлялся сам себе, я уснул над книжками. Проснулся уже утром от настойчивого стука в дверь. - Саске, если ты не откроешь, выбью дверь! Почти мгновенно сообразив, что к чему, я поднялся и, пошатываясь, открыл дверь. На пороге стоял злой, обеспокоенный до предела брат. - Саске, почему ты не открывал? - Я не слышал. - Ты спал? В одежде? Да ты же не ложился! Неужели, ты всю ночь занимался? - Нет, я просто заснул за книгами. Который час? - Полвосьмого. - Ками-сама, я же вот-вот опоздаю! Словно забыв про брата, одиноко застывшего в дверном проёме, я сорвался и с дикой скоростью стал собирать раскиданные по полу учебники. - Саске… Возглас остался без ответа. Да, я безумно хочу забыть про экзамены и кинуться тебе в объятия, но это невозможно. - Саске… Да, я хочу ответить тебе, хочу, чтобы ты меня остановил одним лишь поцелуем, но не могу. - Саске… Я молчу. Если я сейчас отвечу, все мои старанья полетят к чертям собачьим. А больше всего на свете я боюсь твоего разочарования, мой любимый брат. Нового возгласа не было. Сейчас, да-да, сейчас он уйдёт, а я продолжу собирать учебники, проклиная себя за боль, которую ежесекундно причиняю брату, чтобы не делал. Мне стало больно… как же я себя ненавижу за то, что не могу быть таким же, как нии-сан! Помимо воли из горла вырвался сдавленный возглас: Прости, я должен сдать экзамены. Обязан! Ответом мне была тишина. Однако уже через секунду я услышал какой-то звук, а руку обожгло прикосновение. Я резко вскинул голову и обернулся: в миллиметрах от моего лица застыл аники. Его чёрные глаза смотрели прямо на меня. Я почти физически ощутил его горечь. Я не успел заметить, как его руки переместились мне на бёдра, резко прижимая к себе. - Никогда не ври мне! – напомнил он мне то, что сказал когда-то. И тут же, не успел я моргнуть, как меня уже захватили в плен. Чарующий, сладостный плен его губ. Пальцы брата с колдовской грацией скользнули по моему подбородку, приподнимая лицо наверх. Я зажмурился и послушно последовал за движением. Запрокинув мне голову, брат сделал один единственный вдох и, как усталый путник в пустыне, припал к моим губам, словно к спасительному источнику. Его влажные губы с силой раскрыли мои, а горячий, шершавый, как у кошки, язык умело двинулся внутрь. Я подчинился его прихоти, дрожа от нервного возбуждения. Как же я хотел, чтобы сейчас брат толкнул меня назад, придавливая своим телом, и стал раздевать, покрывая поцелуями тело. Как же я хотел, чтобы он зашёл так далеко, как только захотел! Я застонал от лёгкой боли, которая коснулась губы, когда брат легонько её прокусил. Мне не было больно, но именно это чувство составило жаркий контраст, который вогнал меня в какой-то другой сладостный мир. Я попытался отвечать, но ничего не вышло: я так желал этой близости, что она стала почти невыносимой. Мне осталось лишь беспрекословно подчиниться чужой воле, постанывая от желания. Брат словно чувствовал, что я изнемогаю от жара, потому что слегка передвинулся, подталкивая меня в сторону кровати. Ноги заплетались, но я не обращал на это внимания, боясь только лишь, что придётся прервать такой сладкий поцелуй. Но, похоже, что всё складывается против меня: за окном вдруг что-то оглушительно хлопнуло. Мы резко оторвались друг от друга. Я не сразу понял, что произошло, но чётко осознал, что это было ошибкой. Если бы этот звук не остановил нас, то в школу я бы так и не попал, а значит, упустил последний шанс повторить что-то перед экзаменом. Кое-как поднявшись с кровати, я продолжил сборы. Итачи пару минут смотрел на меня, а потом резко поднялся и выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Я едва не закричал, чтобы он вернулся. Но, поспешно прикусив язык, в молчании собрался и, не попрощавшись, покинул дом. Не представляю, каким немыслимым образом я не опоздал в школу! Ещё несколько минут, и до экзамена меня бы не допустили. Хорошо, что завтра остался последний экзамен, и я смогу отдохнуть. Мысли возвращались к сегодняшнему утру. Тело словно горело в лихорадке, желая оказаться в комнате аники. Домой я пришёл уже глубокой ночью. Дойдя до школьного туалета сразу после экзамена, я вдруг почувствовал, что жар стал нестерпимым. А через секунду ноги подогнулись, и я упал без сознания. Подняли меня уже, когда солнце было далеко за горизонтом. Я едва упросил охранника, чтобы он ничего не сообщал директрисе. И всё из-за того, что дело наверняка дошло бы до аники, и он стал бы ещё больше волноваться. Ключи я где-то потерял, и потому сразу постучал в дверь. Спустя какое-то время в квартире раздались торопливые шаги. Потом щёлкнул замок, ручка повернулась, и меня ослепил свет из прихожей. Я недовольно зажмурился: перед глазами плыли большие цветные круги. Однако тёмную фигуру в середине проёма я различил довольно чётко. Когда глаза привыкли к яркому свету, я поднял голову, заглядывая в глаза брата. В них плескалась плохо контролируемая ярость. - Ты где был? - В школе. - Почему не отвечал на телефонные звонки? - Телефон был без звука. Брат сощурил глаза и внимательно посмотрел на меня. Я попытался увернуться от пронзительной черноты его глаз, чтобы он не заметил, как меня бьёт озноб. Пару секунд продолжалась эта безмолвная борьба. Шальная капля пота страха скатилась по моей скуле и замерла у основания шеи. Ками-сама, лишь бы он не узнал! Лишь бы не понял, как сильно я его люблю! Лишь бы не догадался, что жизнь без него для меня не имеет смысла! Одним стремительным движеньем он пригласил меня внутрь. Всё ещё пряча глаза, я вошёл в тёплый холл. Из кухни пахло чем-то сладким, но я не обращал на это внимания. В любом другом случае я бы уже бежал туда в сопровождении брата, чтобы узнать, чем он меня порадует, но сейчас эти запахи только доставляли мне ещё большую боль, чем прежде. Живот готов был вывернуться наизнанку от запаха еды, но я стиснул зубы и продолжил неспешно двигаться в направлении гостиной. - Как прошёл день? - Хорошо. Кажется, тест я написал прилично. - Не опоздал? - Нет, хотя, ещё пять минут, и было бы поздно. - Я рад. По его голосу я бы никогда не предположил, что он рад. Паника, смешанная с горьким чувством обиды сочилась в его голосе и, подобно яду, отравляла меня. Но нельзя срываться! Ещё один день, и нас больше ничто не побеспокоит. Ничто… После ужина, на котором я съел едва ли не несколько кусочков картошки из целой горки, сложенной на моей тарелке, я снова отправился в комнату. Брат даже ничего мне не сказал. Сил на подготовку не хватало. В итоге я отшвырнул учебник в сторону и закрыл глаза, в нелепой надежде, что мигрень немедленно пройдёт. Не знаю, сколько я пролежал вот так, но, наконец, прохлада сна захватила меня, остужая разгорячённое тело. Снова пожар… я уже понял, что это сон, но не мог проснуться. Я дико кричал, пытаясь вырваться из оков кошмара, но ничего не помогало. Огонь был повсюду: он лизал пятки, душил, крался по пятам, словно хищный зверь, желая одного: моей смерти. Я ничего не видел, кроме ярких вспышек. На этот раз всё было по-другому. Не было привычных очертаний дома, знакомых вещей, спасительной кладовки. Здесь не было ничего, кроме пламени и меня. Жуткая, безумная догадка достигла сознания, заставив меня выпустить леденящий душу крик: здесь нет кладовки, нет дома, и нет брата, который придёт и спасёт меня. Я сгорю заживо! Никто не поможет, не вырвет отсюда, не прижмёт к себе. Гарь мешала вздохнуть: я начал задыхаться. Глаза бездушно щипало от едкого дыма. Ноги подкосились, и я упал. Как никогда раньше, я чувствовал крайнюю степень обречённости: брат не придёт. Я один. И вдруг, не слухом, а каким-то седьмым чувством, я услышал до боли знакомый звук голоса аники. Я попытался закричать, но из горла, которое терзал огонь, вырвалось только непонятное бульканье. В нос ударил резкий запах крови, моей крови. Я захлёбывался ею, давился, чувствуя стальной привкус на губах, но ровным счётом ничего не мог сделать. Я лежал на полу, в глазах стояла чёрная пелена. А в сознании раздавался безумный смех. Смех моего брата. И снова шёпот. Я точно знал, что это те самые слова, которые я не услышал тогда, рядом с горящим поместьем. И снова я ничего не услышал. На этот раз огонь поглотил меня. Проснулся я мгновенно. Судорожно схватившись рукой за горло, я немедленно убедился, что обжигающая боль из сна прошла. Да, всего лишь сон. Снова. В этот раз гораздо хуже. Сколько ещё я смогу вот так выдерживать подобное? Я закрыл руками горячее лицо. Пот градом катился по спине, рубашка намокла и прилипла. Я повернулся на бок. Забытый учебник с тихим стуком упал на пол. Посмотрев на будильник, я спокойно вздохнул. Полшестого. Пожалуй, рановато, но больше заснуть я уже точно не смогу. А если засну, то снова увижу этот жуткий сон. Поднявшись с кровати, я ощутил непривычную тяжесть во всём теле. Было такое чувство, что я не спал несколько ночей. Еле волоча ноги, я поплёлся в душевую. Простояв под холодными струями больше получаса, я почувствовал, как расслабляется каждая клетка напряжённого тела. Выносить эти сны стало в последнее время просто невыносимо. Каждый раз всё хуже и хуже. Ноги подкосились, когда я вспомнил тот холодный смех брата из недавнего кошмара. Ударившись коленями о мокрый кафель, я перевёл взгляд на маленькую струйку крови, которая смешивалась с водным потоком и неслась к стоку. Меня замутило. Сразу вспомнился стальной привкус крови и жуткий булькающий звук, когда я пытался кричать. Выбравшись из душа, я сразу сел за уроки. Даже не верится: сегодня последний день, когда мне придётся избегать брата. Когда я собирался в школу, у меня было странное чувство, что что-то пойдёт не так. С одной стороны каждый шаг давался с неимоверным трудом, будто я собрался на казнь, а с другой – по телу бегали мурашки волнения. Мне хотелось бы верить, что всё будет хорошо, но ощущение не покидало меня всю дорогу до школы. Уже находясь в классе, когда передо мной лежал листок с заданием, я заставил себя отвлечься. Оказалось, что ничего сложного в тесте не было. Над некоторыми заданиями пришлось поработать, но в целом всё было довольно просто. Закончив работу, я устало откинулся на спинку стула. Поправив чёлку, чтобы не мешала, я огляделся по сторонам, остановив взгляд на больших настенных часах. От плохо скрываемого удовольствия я хмыкнул. Передо мной лежала готовая работа, перепроверенная и полностью законченная. Лично я не нашёл в ней ни одного изъяна. Из отведенных на работу двух часов едва ли прошло сорок минут. Время текло ужасно медленно. Стрелки словно издевались надо мной, передвигаясь со скоростью улитки. Я раздражённо цокал языком каждый раз, когда дотошный звук говорил о передвижении стрелки. Секунды тянулись вечность. А ведь до конца работы выходить было запрещено. Учительница, строгая сухопарая женщина средних лет в толстых очках с пугающим оскалом на губах, словно змея, просверливала спины учеников взглядами. Они недовольно ёжились, но не решались достать припасённые шпаргалки. Наруто вообще готов был рвать на голове светлые волосы, лишь бы листок перед глазами провалился куда-нибудь подальше. Женщина, сверкнув очками, вперила в меня запугивающий взгляд. Я даже и не подумал испугаться: работа готова, в отношении шпаргалок я чист, а глаза моего брата бывают и более пугающими. Учительница хмыкнула и отвернулась. От стремительного движения несколько прядей крашеных волос выбились из тугого пучка. Мне почему-то стало забавно. И говорят, что нельзя мерить учителей стереотипами. А ведь передо мной живое доказательство, что на свете ещё существует забытый вид «грымза обыкновенная» - подумал я, глядя в окно. И тут, словно по команде, в класс зашёл другой преподаватель. Хотя, надо отметить, что будь у меня выбор, я никогда бы и не поверил, что такой человек мог быть учителем. Но я отлично знал Какаши-семпая, а потому не слишком сильно удивился, когда он зашёл. Шепнув что-то «грымзе», он кивнул ей. В ответ она пожала плечами и поднялась с безумным скрипом с преподавательского сиденья. К радости моих одноклассников, она, гордо вскинув три своих подбородка, покинула класс. И, только её пучок покинул класс, а дверь благожелательно закрылась, как послышался всеобщий вздох облегчения. И тут же, как по команде, по всему классу зашелестели бумажки, зашумели голоса. Какаши-семпай был одним из немногих учителей, которые могли добиться без крика и ругани абсолютной тишины в классе. Для этого ему достаточно было произнести какую-нибудь фразу, и всё! Тишина стояла, как на кладбище. Вот и сейчас он совершенно спокойно сказал: Шпаргалки убрать, сидим спокойно – и в классе стояла такая тишина, что, если бы в соседнем здании изнасиловали комара, то мы бы это услышали. Такое спокойствие создавало чудесную атмосферу для размышлений. Я закрыл глаза и глубоко вдохнул будто наэлектризованный воздух. Аники, что же ты тогда сказал? От болезненных воспоминаний, как по команде, сбилось дыхание, а по лбу прокатилась капля пота. Стало ужасно жарко. И вдруг, помимо воли, в голове отчётливо прозвучал тот самый, пугающий, надменный, завораживающий до колик по всему телу, леденящий душу смех. Он нарастал в моей голове, заполняя сознание до конца. От этого я словно захлёбывался. Воздуха не хватало, я жадно раскрыл рот, пытаясь получить необходимый кислород, но ничего не помогало. Плюнув на всё, я дрожащей рукой развязал галстук, словно удавка, сидевший на шее, расстегнул несколько верхних пуговиц рубашки и попытался позвать на помощь. Как и во сне, меня никто не услышал. Задрожав всем телом, я упал на упоительно холодную поверхность парты, каким-то шестым чувством слушая, как ученики и учитель наперебой кричат, пытаясь меня разбудить. Но мне уже было всё равно. Как и во сне, без аники ночь завоевала меня…