Мы всегда будем вместе...

(п/а:люблю вас всех! Отдельное спасибо тем,кто пишет коменты:читаю,слежу,каваюсь. Пы.сы:конец уже близок=) Рождественским утром я обнаружил под ёлкой в гостиной большой подарок в праздничной упаковке от Итачи. Когда я сорвал подарочную упаковку, я подумал, что это его шутка, причём самая неудачная. В коробке лежал поводок и ошейник с намордником. Моя челюсть отвисла надолго. Я так и сидел на полу, разглядывая то, что было передо мной. Это уже и не подарок, а наказание какое-то. И кто это придумал дарить, что сам хотел бы? Вообще, прояснить это мог только Итачи. Поэтому я взял коробку и, пылая от гнева, пошёл к нему в комнату. Не постучавшись, я пинком распахнул дверь и посмотрел вперёд. Он лежал на кровати, раскинув руки в разные стороны. Судя по закрытым глазам и мерному дыханию, он всё ещё спал. Я даже не обратил на это внимание: просто забрался с ногами в кровать и, мстительно ухмыльнувшись, крикнул ему прямо в ухо: С рождеством! Он резко вскочил. Покрутив головой по сторонам в поисках того, кто посмел его так резко разбудить, он с самым гневным видом воззрился на меня. В этот момент он был таким растерянным и таким забавным, что я сразу же забыл все свои претензии. Уткнувшись в его подушку, я просто катался от хохота, пока он не понял, что это я был источником раннего шума. Слёзы текли из глаз так, что я не сразу заметил опасную искорку в его глазах. Он резко перевернул меня, одной рукой сжав кисти над головой. Я резко выдохнул воздух, который внезапно стал ненужным. Смех оборвался сам собой. Он сидел на мне, буквально оседлав бёдра. Я попытался сдвинуться: кольцо окрепло, и меня самым наглым образом прижали к кровати. - И что это было, маленький мой? – угрожающим голосом поинтересовался он. - Э-э-э-э, нии-сан, это было… - я замялся. Не сказать ли ему, в самом деле, что это у меня шутка такая или подарок. А про месть лучше даже не заикаться, с него станется потом напомнить мне об этом. - Я слушаю. - С рождеством! – пискнул я в ожидании того, что он сейчас придумает. Ками-сама, лишь бы он не заметил коробку. - Ты хотел сказать, с добрым утром? Что ж, раз ты здесь, то оно будет действительно добрым. Не поняв сарказма, я наивно поинтересовался: Ты меня отпустишь? Его бархатный смех был мне достаточным ответом. Он нежно склонился надо мной, лизнул в мочку уха и прошептал: Ни за что. Ты теперь мой, забыл? И как я мог забыть, если он напоминает мне об этом едва ли не каждый день, пардон, ночь. Я мягко застонал и вывернул кисти, которые уже жгло. После вчерашнего у меня действительно остались синяки, но я даже и не собирался жаловаться на них брату. К счастью, он и сам увидел тёмные пятнышки и отпустил руки, но бёдра сжал ещё крепче. - Тебе не больно? - Нет. - Прости меня за это. Вряд ли ответ требовался, но я всё же кивнул. За что получил поощрительный укус в шею. - Может, перед тем, как я потеряю контроль, ты скажешь, зачем пришёл? - Э, я по поводу подарка. - А тебе не понравилось? – его брови поползли вверх. - Смешная шутка, и всё же! - Без шуток. Что тебе не понравилось? Я так старался. Я чуть не поперхнулся. Вот я действительно старался. А он подарил мне ошейник! Я взял коробку и положил её перед аники. - Как такое могло мне понравиться? Пару минут он непонимающе смотрел в коробку, которую сам и оставил под ёлкой. Потом медленно перевёл взгляд на меня, покрасневшего до корней волос, потом снова на коробку. Смех, дикий, заразительный, почти сумасшедший, вырвался из его горла. Я замер и непонимающе посмотрел на него. Итачи смеялся, держась за бока. Он откатился в сторону, хватаясь за живот. В его глазах стояли почти такие же слёзы, как у меня пару минут назад. Я терпеливо ждал, пока приступ хохота пройдёт, но, в конце концов, не выдержал и спросил: Что здесь смешного? Ты же сам мне это подарил! Он засмеялся ещё громче, уткнувшись лицом в подушку. Я почувствовал обиду. - Отлично. Я пойду, подожду, пока успокоишься. Я стал слазить с кровати, как вдруг руки Итачи обняли меня за плечи. Я попытался стряхнуть мешающие объятия, но он не дал мне этого сделать. Более того, он повалил меня назад. Я оказался крепко прижат его руками, и лежал на нём, слушая у уха смех, который уже почти сошёл на «нет». - Не обижайся! Просто я даже и не подумал, что успел настолько тебя развратить. Я ничего такого своим подарком не имел в виду. Я думал, что ты заметишь. - Что замечу? – спросил я. - Записку. Одна рука Итачи порылась в коробке и вытащила какую-то бумажку. Он протянул её. Я взял её и прочитал. « С рождеством, Саске. Это мой тебе подарок. Я долго думал, что тебе подарить. Надеюсь, что тебе мой подарок очень понравится. Подарок зовут Джейк, это лайка хаски, и он ждёт тебя. Я подумал, что в коробке он задохнётся. С любовью, Итачи». (п/а Это не грубый ООС Итачи. Просто я долго думала, что же он такого гениального, в стиле Учихи, мог подарить Саске. Ничего не придумала. А хаски я сама всю жизнь хотела. Обожаю их!) Я не меньше пяти раз перечитал одно единственное предложение, в котором сообщалось, что у меня теперь есть собака. Это был просто самый лучший подарок на свете. Потом я засмеялся. Я смеялся над собственной глупостью и тем, что сразу не догадался. Но я просто не мог поверить, что мне действительно подарили щенка. Я с самого детства мечтал о нём, но ни разу у меня не было собаки. Я развернулся и поцеловал Итачи. Из нежного поцелуй почти сразу перешёл в страстный и обжигающий. Похоже, я совершенно не умею держать себя в руках. - С рождеством! Я поцеловал его, вложив в прикосновения всё, что я к нему чувствовал. Своего рода, это была моя ему благодарность за всё. Только сейчас, когда он, можно сказать, исполнил мою детскую мечту, я, наконец, осознал, что чувствовал к нему. Это было невозможно описать словами. Даже поцелуи не могли в полной мере воспроизвести картину того, чего я хотел. Начинало казаться, что, только отдав свою жизнь ему, целиком, без остатка, я мог отплатить ему за всё, что он подарил мне. Это не были бесполезные слова. Просто неожиданно остро я почувствовал, что обязан этому человеку всем. Вспомнилась одинокая пустота, когда, стоя за углом, я слышал, что родители говорили об Итачи, его успехах, гениальности. Вспомнилось, как он с искренним сожалением улыбался мне и уходил на очередные курсы, которые специально оплачивал отец. Всплыла картина, самая страшная в моей жизни. Я совершенно один, никто не поможет, не придёт. Сижу в кладовке, задыхаясь от боли и слёз. Жар расползается по телу, а сердце уже замедляет свой ход. И вот Итачи, любимый брат, которым я всегда восхищался и любил, буквально вырывает меня из смерти, кидая на обжигающий холодом снег. Он всегда был рядом, защищал, помогал, спасал. Он был тем, кто поддержал в самый страшный момент в моей жизни. Он действительно любил меня, ни на секунду не оставляя в плену собственных мыслей. Ведь, хоть я и боялся себе в этом признаться, но ещё до смерти родителей единственное, чего я хотел, чтобы именно далёкий, но любимый брат заметил меня. И вот сейчас я лежал с ним на кровати, чувствуя, как сердце отбивает бешеную дробь. В этот раз, преодолев своё стеснение и глупые страхи, я хотел, чтобы он почувствовал мою благодарность, любовь, нежность, всю, до конца. Медленно, растягивая до максимума каждое движение, я языком прочертил дорожку от уголка его губ до выступающих ключиц. На губах остался едва уловимый солёный привкус. Я мягко слизнул его и снова поцеловал брата в шею, оставив после себя едва заметный влажный след. Подавив нервную дрожь, я самыми кончиками пальцев провёл по его щеке, коснулся полузакрытых век, опустил пальцы на губы. Какими нежными они были. Словно сотканные из тончайшего шёлка, они мягко тянули к себе. Я почувствовал себя уродом по сравнению с его совершенством. Уже давно среди прохожих, знакомых, друзей я не видел никого, кто красотой хоть немного мог приблизиться к Итачи. Он был просто идеален: нежная, гладкая, без единого изъяна кожа, чёрные, беспросветно-тёмные, блестящие глаза. Их взгляд заставляет тебя трепетать, сердце биться, а щёки алеть. Ты можешь бесконечно долго смотреть в эти глаза и каждый раз, каждую секунду, утопая в них снова и снова. Я так привык к его лицу, что почти перестал обращать внимание на его черты. Сейчас, когда он был расслаблен и просто позволял мне подушечками пальцев заново изучать каждую чёрточку его лица, я вспоминал, заново запоминая каждую секунду времени, проведённого с ним. Единственное, что портило благородство черт, линии усталости около чётко очерченного носа. Я опустился, волосы царапнули его по лицу, а губы трепетно коснулись сначала одной морщинки, потом другой. Впервые, сколько себя помню, они вдруг стали несущественными и исчезли. Дыхание Итачи было ровным. Одна рука скользнула мне на талию и почти невесомо сжала. Кажется, он уснул. Или просто впал в дрёму. Впервые я видел его таким. Наверное, каждый раз, когда он, сгорая от страсти, отпускал меня, и я засыпал в его объятиях, я выглядел именно так. Конечно, не так красиво и благородно, но просто умиротворённо. Я двигался очень осторожно, боясь побеспокоить хрупкий сон брата. Его рука дарила почти невесомое тепло, которое я ощущал скорее сознанием, чем кожей. Он не реагировал на мои прикосновения, возможно потому, что я старался сделать их как можно более лёгкими, а возможно потому, что уже доверился мне и теперь просто позволял мне делать всё, что захочется. Заново вспоминая чувство восхищения, я целовал каждый сантиметр его лица, на время придерживая дыхание, чтобы случайно не разбудить. Сейчас, как никогда, мне хотелось сохранить его спокойствие и хрупкий сон. Но всё же я не удержался и слегка прикоснулся к полураскрытым губам. Они были мягкими и пахли едва ощутимым ароматом ванили. Итачи выдохнул мне в губы, его дыхание было сладким и тёплым. Его веки дрогнули, а ресницы затрепетали. Я отстранился и протянул руку к его лицу снова. На этот раз между пальцев проскользнул его локон. Волосы, такие послушные, прямые, блестящие, почти как у девушки. Мне никогда не нравилось, что аники их собирал в хвост. Правда, в последнее время он перестал это делать. Подушечки пальцев опустились на его шею. Там под тонкой, словно пергаментной, кожей билась едва заметная жилка, отбивая спокойный ритм биения его сердца. Я прикоснулся к ней самым краешком губ и почти мгновенно почувствовал ритм жизни человека подо мной. Опустившись на уровень его паха, я остановился. Сейчас оставалось перейти тонкую черту, полупрозрачную грань, опуститься ещё чуть ниже. Я знал, что за этим последует его пробуждение и тихий стон. А дальше собственное удовольствие выйдет на первый план. Но сейчас я этого не хотел. Я просто хотел, чтобы он прочувствовал мою близость, любовь, желание. Я хотел хоть чуть-чуть продлить выражение умиротворения на его лице. И потому я просто лёг рядом, закрывая глаза. И вдруг тишину нарушил тихий голос Итачи: Саске… Едва слышный шёпот сорвался с его уст и утонул в утреннем тумане. Я поднял голову: глаза Итачи всё ещё были закрыты, дыхание ровное, а губы чуть приоткрыты. Значит, не проснулся. Но он определённо произнёс моё имя, разве нет? Мне не могло показаться. Значит, я ему снюсь. Где-то в сердце стало необычайно тепло и уютно. Однако спать бесконечно аники не мог. Я лежал с прикрытыми глазами, и не заметил, как он медленно распахнул свои, повернул голову и посмотрел на меня с нежностью. Только когда чёрный локон заслонил мне обзор и мягко пощекотал по носу, я тоже открыл глаза. - Я думал, что ты уйдёшь. - Я же не ушёл. - Я рад. Он как-то устало откинулся назад. Понимая, что просто схожу с ума, я приблизился к его лицу и нежно поцеловал. Он легко откликнулся на моё безмолвное приглашение, раскрывая губы. Я вплёл пальцы ему в волосы, чувствуя их привычную мягкость и податливость на ладонях. Отпустив его губы, я языком прочертил влажную дорожку до накаченного пресса. Пальцы поползли к домашним штанам и легко их приспустили. Итачи дёрнулся, словно в судороге, но остался лежать, предоставляя мне полную свободу действий. Я никуда не спешил, по максимуму растягивая удовольствие. Дрожа от стеснения, я самыми кончиками пальцев прошёлся сначала по головке, а потом и по всей длине возбуждённого члена. Подушечки пальцев стали тёплыми и влажными. Нерешительно остановившись, я поднял взгляд на брата и приложил пальцы к губам. Уста сразу стали какими-то липкими, и я нервно их облизал. Глаза Итачи расширились, чёрная радужка стала больше. Неловко склонившись над возбуждённым нии-саном, я увереннее обхватил плоть и начал медленные, тягучие движения, чувствуя, как плоть под ладонью наливается силой и желанием. Обхватив пальцами второй руки головку, я размазал по ней выступившие капли белесой жидкости. Потом языком облизал член по всей длине, и опустил его в рот. Итачи буквально сошёл с ума. Его губы были плотно сжаты, но сквозь них всё равно проскальзывали томные стоны, полные неземного наслаждения и удовольствия. Когда я стал действовать несколько увереннее и капельку грубее, он начал метаться по кровати, хватая руками простыни, или цеплялся пальцами за волосы. Я не возражал, но темп наращивал очень постепенно, пока не понял, что Итачи просто не может больше себя контролировать. Видеть его, теряющего над собой контроль, казалось мне чем-то запретным, но доставляющим максимум греховного вожделения. Но я прекрасно понимал, каких трудов ему стоит не сорваться, и потому резко перешёл на темп, который бы быстро привёл его к окончанию. Приподнявшись над братом, я облизал его губы языком и, получив одобрение в виде хриплого выдоха, скользнул языком по нёбу, щекам, зубам, и вообще по всему, до чего мог дотянуться, исследуя каждый миллиметр. Его руки уже давно опустились мне на ягодицы и судорожно их сжали. Я приник к нему всем телом, чувствуя, что сдерживаться становиться всё сложнее. Пусть это будет мой ему подарок. И плевать, что дорогие часы уже лежат под ёлкой. Потом уберу. Или подарю в качестве вспомогательного. И о чём я думаю? Поток абсолютно бессвязных образов и мыслей прервал требовательный поцелуй. Кажется, я задумался. Возвращаясь к действительности, я обнаружил, что контроль над телом уже утерян. И возвращать его я не собирался. Руки уже давно опустились на достоинство Итачи и торопливо «приводили его в чувство». Нии-сан стонал как-то особо сладко и исступленно. Он судорожно сжимал меня, лаская губами шею. Я резко отклонился назад, выгибаясь всем телом. На миг волосы закрыли потолок, но зрение вернулось почти мгновенно. - Саске, что с тобой сегодня? – удивлённо поинтересовался он. Я не ответил. Сосредоточившись на том, что делаю, я медленно стал вводить возбуждённую до предела плоть. Почувствовав почти успокаивающую тёплую влагу, я слабо выдохнул. Против воли слёзы скользнули под полу прикрытыми веками и прозрачными дорожками скользнули вниз. Наверное, я слишком много плачу. Теперь ощущения были немного другими. Боль притупилась и практически исчезла. Я не чувствовал её, хотя знал, что она должна быть. Я посмотрел брату в лицо. Его глаза остекленели. Он не мигал и не двигался, словно его парализовало. Это было странно, но я не чувствовал, что что-то идёт не так. Но покорно замер. Его ладонь приблизилась к моему лицу и коснулась застывшей на упрямом подбородке слезы. - Почему ты плачешь? – голос какой-то потусторонний. - Не знаю, - честно ответил я. Зачем я плачу? От боли? Счастья? От смеси чувств? Скорее всего, я просто… - Я люблю тебя! – ответил я и резко прижался к нему всем телом. Его губы поглотили готовый сорваться с моих уст крик. Это был не секс. Не удовлетворение похоти и желания. Не грешное, запретное удовольствие, и не обоюдный подарок на Рождество. Это было самое большое доказательство любви. И для меня и для него. Теперь я понимал гораздо лучше, зачем любящие друг друга люди отдаются друг другу. Просто так они могут максимально прочувствовать друг друга. Сплести в одну неповторимую симфонию музыку громко стучащих сердец, стонов, криков и шёпота. Нет, это совсем не похоть, это просто… любовь. Почти весь день мы не выходили за пределы одной комнаты. Я не делал попыток сопротивляться, когда меня обхватывали сильные руки и почти тащили к кровати. Но утомление пришло так же неожиданно, как и бесстыдство. Мы просто уснули, укутавшись одним лёгким покрывалом. Что ещё мне нужно было для счастья? Пока ничего, но на следующий же день я потребовал, чтобы брат отвёл меня к Сасори. Оказывается, помимо работы над чудесными куклами, он ещё и занимается разведением хаски. Мой щенок уже ждал меня, радостно вилял хвостом, и лаял так весело, что я сразу же сгрёб его в охапку и не отпускал весь визит. Не надолго Итачи удалился вместе с другом, очевидно, обсудить что-то личное. И я догадывался, о чём они говорили, потому что Сасори, когда вернулся, неудержимо смеялся, кидая на меня взгляды, полные тайного злорадства. Постепенно его смех перерос в истерическую икоту. Итачи выглядел недоумённо: похоже, что он впервые видел этого спокойного и рассудительного «кукловода» в таком состоянии. Я обиделся, когда Сасори проболтался при мне, сказав Итачи: Знаешь что, я, пожалуй, подарю Дейдаре такой же подарок, интересно, что он подумает? Я нисколько не смущался, тем более что Итачи ответил: Он будет только рад, ты же знаешь этого экспериментатора лучше меня. Искусство – это взрыв. И, думаю, что, если ты не используешь ошейник по его требованию, он взорвёт тебя. Истерика началась у меня. Минут через пять мы смеялись все вместе.