Песнь Златоглазых

      Во дворце царили шум и оживление.       Вся Империя готовилась к одному из важнейших событий столетия, трепеща от восторга и осознания того, сколько переломных моментов она увидит за свою короткую жизнь.       Одетый по последней моде Китай стоял за дворцом и весело флиртовал с забавной стайкой наложниц, наслаждаясь сладким обществом прелестных девушек. Время было весеннее, то есть самое что ни на есть погожее: и ни жарко, и ни холодно, птички поют, цветы расцветают, и во всей Поднебесной царит настроение романтики и влюбленности. Вот и он тоже поддался этому всеобщему романтическому течению и весьма ловко восхвалял в стихах красоту одной из девиц, не упуская возможности отпустить сальной комплимент про на секунду показавшиеся из-под юбок лодыжки.       Сзади послышались многозначительные тяжелые шаги.       Нехотя распрощавшись с девушками, Яо натянул на лицо серьезную мину и обернулся. К нему действительно впопыхах шел помпезно разодетый министр с таким видом, словно Ван оставил на кухне блюдо на огне и случайно спалил дворец.       — Что же вы здесь делаете?!       — Стою. А что такое?       — Но господин Ван, вы же опаздываете на свадьбу!       Яо удивленно посмотрел на него. Свадьба?       — Какая свадьба?       — Ваша!       Китай охнул. Верно. Какая неприятность!       После провозглашения Империи Цинь Шихуанди во всеуслышание заявил, что для закрепления Небесного мандата над его родом будет заключен династический брак между Чжунго Ваном Яо и Цинь Чунь Лин. Сам Китай же, не воспринявший заявление толком всерьез еще с того момента, когда Император предлагал ему эту сделку, благополучно пропустил всю важную ему информацию мимо ушей и спокойно продолжал резвиться во дворце, просиживая дни в императорском гареме (куда его любезно допустили с полным правом распоряжаться девочками по своему усмотрению).       Что же до Цинь, то она была рада свадьбе ничуть не больше Вана. Да, она любила его всем сердцем и даже была готова отказаться от кочевого образа жизни ради его расположения, однако свадьба означала, что отныне и до самой смерти ей придется во всем следовать его указам и жить продиктованной им жизнью. И если он прикажет ей обрезать волосы или запретит даже приближаться к лошадям, она будет обязана подчиниться. Малоприятная перспектива для девушки, способной расслабиться только в седле и потратившей много нервов на уход за волосами.       Единственным, что радовало ее в скором замужестве, было то, что как муж Ван должен был удовлетворять ее в постели.       Несмотря на частые свидания и общую атмосферу влюбленности, а также множество намеков и даже наглых заигрываний Цинь, Китай все никак не давал ей овладеть собой. А она его хотела, безумно хотела. Все ее существо пылало в огне от одной мысли о возможной близости со златоглазым Ваном, и гнев колыхался в груди после каждого очередного его побега из постели. Они напоминали ей пару ящериц, в брачных играх гоняющихся друг за другом до тех пор, пока одна не схватит другую зубами за хвост. Этим жестом "хватания за хвост" вполне могло стать заключение официального брака — ведь на следующее утро Ван обязан был продемонстрировать всем доказательства ее невинности, и тут отвертеться от интима без общественного скандала уже было нельзя.       Именно с такими мыслями невеста вертелась перед зеркалом, дожидаясь знаменательной церемонии, даже не догадываясь, что ее обожаемый жених в данный момент резвится среди самых разных легкомысленных наложниц, полностью уверенная в том, что он тоже трепещет в предсвадебной лихорадке.       И в подобном приподнятом, но одновременно болезненном и тревожном настроении приближался час церемонии — едва ли не более важный, чем тот, когда была объявлена Империя.