Песнь Златоглазых

      Китаю не нравилась его одежда, не нравился заваленный едой стол, не нравились толпа гостей и как снег белое лицо Цинь. В своем свадебном уборе она была смешна и нелепа, как зачем-то разодетая в шелка серая утка, и даже ее походка в этот момент напоминала шлепающие шажки водоплавающих птиц — но все равно Китай помнил, что где-то там, под килограммом штукатурки и литром дорогих ароматических масел, находится его невеста, его жена, его Цинь.       Его Цинь.       Ван огляделся. Так же разодетые люди толпились по стенам, разинув рты и тыча пальцами в царственную пару, в оконных и дверных проемах теснились люди победнее, а за их спинами буквально выпрыгивали из штанов бедняки, искренне желая своими глазами увидеть заключение Золотого Союза, как их уже обозвали в народе.       Цинь Шихуанди, тоже, разумеется, надевший свое лучшее платье, величественным жестом приказал толпе замолкнуть, и вскоре над дворцом — да и, наверное, вообще над всем городом — повисла тишина.       Он был не менее смешон, чем его страна, и если Цинь в своем красном уборе напоминала припудренную серую утку, то Шихуанди был не иначе как мандаринкой, и Китай уже явственно видел, как Император открывает рот и начинает крякать и махать руками словно крыльями.       Но у правителя были кардинально другие планы. Он действительно открыл рот, но вместо птичьих криков по залу разнеслась раскатистая речь о том, какой трудный путь прошла Поднебесная от времен Пяти Императоров и до наших дней, и каким переломным моментом должен стать союз, который будет заключен сегодня, в этих стенах и его мудрыми императорскими руками.       Скучно. Слишком много пафоса, дорогой Шихуанди.       Ван перевел взгляд на Цинь, которая, судя по восторженному выражению ее лица, была крайне заинтересована словами правителя, и вдруг случайно увидел свое отражение в бронзовом зеркале, висевшем на ее груди.       И от того, какое выбеленное и насурьмленное лицо смотрело на него оттуда, вдруг стало противно. Разве это он? Разве походит он на роль мужа, хозяина, отца семьи? Серьезно, ведь Яо еще совсем ребенок, в чьей голове все еще гуляет ветер! Он бы с удовольствием завел жену и деток через пару десятков лет, а сейчас был просто не готов к столь резким переменам. Но речь, к сожалению, идет о желании жить, а не о потребности создать семью. Мир вообще чертовски несправедливая штуковина, как он заметил недавно. Какая драма! Какая печаль.       Когда Шихуанди закончил свою напыщенную речь, в помещение вошла изысканно одетая наложница, несшая в руках поднос с двумя золотыми чашами. Она остановилась возле новобрачных, и Китай почувствовал, как у него в горле пересохло.       Последние секунды, последние мгновения холостяцкой жизни, последний глубокий вдох воздуха свободы — и тонкие пальцы изящно охватывают чашу, поднося к губам, под радостные и нетерпеливые крики толпы.       Ван бросает взгляд на Цинь, но та, почему-то не в силах смотреть в глаза суженному, пялится в вино. Ее тело содрогается от мысли о том, что стоит им глотнуть хотя бы каплю из ритуальных бокалов — и великий и прекрасный Господин Ван будет принадлежать ей, от кончиков ногтей на ногах до корней волос, от легкой слезинки до последней капли крови. Ее Ван. Ее Китай. Ее муж.       Что же они медлят?!       Отмерев, Лин зачем-то задержала дыхание и медленно наклонила бокал, с нетерпением ожидая, когда холодная жидкость коснется ее горячих, пусть и пересохших, губ. Китай же, наоборот начав дышать быстрее и отрывистее, словно стараясь насытиться ароматом безмятежности и вседозволенности свободного человека, повторил этот жест и со смесью счастья и ужаса заглянул в чашу.       Толпа недовольно вскрикнула, поторапливая парочку, и Ван ощутил горьковатый винный вкус на языке.       С этого момента и до конца своей жизни — он принадлежит Цинь.