Песнь Златоглазых

      Прежде, чем глаза Вана успели привыкнуть к темноте, белая простынь была постелена на ложе, а он сам бесцеремонно кинут на нее.       Цинь оказалась сверху.       — Как долго я этого ждала! — сидя на его бедрах, девушка властно сжимала его плечи и сверлила глаза страстным взглядом.       Китай смущался.       — Цинь, послушай…       — Теперь не убежите, — она снова увлекла Вана в поцелуй, нарочно не понимая, что обмен слюной заставляет ее Китай хотеть прополоскать рот, и уверенным движением распахнула его одежду.       Ван провел рукой по лицу, стерев часть пудры, и вздохнул. Он не представлял, как можно тут сопротивляться.       Лин выпрямилась, и, плавно покачиваясь, принялась раздеваться.       Яо смотрел на нее исподлобья, немного все же любуясь ее неоспоримой красотой, но непрерывно ожидая подвоха.       В полутьме Цинь была невероятно прекрасна. Слабый свет падал так, чтобы подчеркнуть все ее сильные стороны и скрыть изъяны, кроме того, мелькавшая в золотых глазах нежность действовала на Вана расслабляюще, но этого действия и этого зрелища было недостаточно, чтобы пробудить еще не проснувшуюся в его теле сексуальность.       Тогда, недовольно поведя бровкой, Лин нагнулась к полу, подняла что-то, и приставила к губам Вана. Он ощутил, как горькая жидкость обжигает его горло, но и предположить не мог, что невеста может отравить его в первую же брачную ночь. Она его любит вроде как.       Поэтому Яо послушно глотал, и с каждой новой каплей горького напитка ему становилось легче на душе и жарче в теле. Женственные изгибы тела Цинь вдруг перестали быть просто красивыми — они стали желанными, и, не удержавшись, Китай накрыл ее грудь ладонями, осторожно сжав. Ощущения были… неплохи.       Цинь улыбнулась и убрала бутыль.       — Передумали?       Яо попытался ответить, но смог извлечь из себя только нечленораздельное бормотание, в ответ на которое Лин засмеялась и нежно прижала его голову к своей груди.       — Клянусь, Вам понравится!       Она легла на спину, раскинув ноги и уложив его сверху, и несколькими отточенными (интересно, на ком!) движениями избавила супруга от остатков одежды. Головной убор свалился с ее волос, и они рассыпались по постели и растрепались, макияж лежал на лице комочками и кусками, а губки были чуть вытянуты в вечном ожидании поцелуя, так что сквозь свое забытье Ван снова вспомнил сравнение с уткой, но то ли от алкоголя, то ли от горевшей в нем нежной любви Лин казалась сейчас удивительно красивой. Даже пошлые, требовательные прикосновения ее рук ее не портили, и Китай просто тайно надеялся, что девушка удовлетворится одной ночью.       — Давайте, двигайтесь. Быстрее. Не бойтесь. Не сдерживайте себя. Мне не больно.       Часы превратились в минуты, минуты — в месяцы. Яо не понимал, сколько времени прошло, сколько раз за ночь Цинь набрасывалась на него, ненасытная, как крольчиха, и страстная, как тигрица. До Китая доносились только вид ее разметавшихся волос и сведенной в стонах груди, да еще отголоски торжества за стеной, не замолкавшего даже тогда, когда Поднебесный наконец засыпал, купаясь в первых лучах рассвета.       Эта первая брачная ночь была мало похожа на то, что описывают в красивых историях, но Яо не мог сказать, что был разочарован. Вернее, он, может быть, и был бы разочарован, если бы смог вспомнить хотя бы полчаса с той ночи. Но проснувшись, он ощутил только звонкую пустоту в голове, а его усталые глаза смогли различить только образ сидевшей на краю кровати Цинь. Она сжимала в руках ту самую злополучную простынку, и буквально сияла, рассматривая проступившие на белой ткани пятна крови.       — Бьюсь об заклад, что это была моя кровь, — недовольно пробормотал Китай, накрывая гудевшую голову одеялом, как вдруг легкий поцелуй в лоб заставил его нехотя выглянуть на свет божий.       — Утро доброе, — она улыбалась, — муж мой!       — Доброе, — он тоже улыбнулся, не в силах противиться заразительному веселью девушки, — жена.