Песнь Златоглазых

      Устав от каждодневной политической рутины, Китай одним ранним вечером тайно выбрался из дворца (его не выпускали без сопровождения) и отправился прогуливаться в давно примеченную бамбуковую рощу, весьма дикую и заброшенную.       Зима была в самом разгаре. С неба падали крупные снежные хлопья, земля была усыпана сугробами, из-за которых было трудно ходить. Мороз кусал щеки и кисти рук, и даже меховой воротник не мог спасти тощего китайца от злого ветра, совершенно не знавшего о приличиях и этикете.       Это холодное время года напоминало Яо о том дне, когда он провозгласил Цинь, о том, как тяжело давались слова в морозном воздухе и как стойки, но нетерпеливы были люди. Он вспоминал и первые дни объединенной Империи, свою свадьбу с Чунь Лин, то, как, преодолев свои страхи и опасения, они потянулись друг к другу и стали семьей, пусть их первая (и многие последующие) брачные ночи и не отличались особой страстью. Да, тогда было хорошо, очень хорошо. А теперь…       Ван бросил взгляд на видневшийся вдали дворец, вздохнул и поспешил углубиться в бамбуковые заросли.       Теперь не он, а Чунь Лин была Поднебесной, пусть люди по-прежнему из вежливости и называли так его.       Нет, он не обвинял жену. Цинь, как и раньше, была по уши влюблена в своего Господина, полна самой томной нежности и искренней симпатии, так что Вану иногда даже становилось несколько совестно из-за того, что он не мог отвечать ей такой же страстью. Но нежная и ласковая в постели, в политике она была жестка, даже жестока. Китайские государства были объединены, но Цинь вынашивала планы захвата земель других черноглазых племен, с шакальим упорством пыталась выискать черноглазых людей-стран и уничтожить их с нечеловеческой, и уж точно неженской жестокостью.       А Ван… А что Ван?       Что мог маленький Ван против Цинь и Шихуанди?       Откуда-то с севера налетел холодный ветер, и в воздухе повис тонкий аромат песка, скорее всего, почудившийся Китаю, но от того не менее реалистичный для его усталого мозга. Яо уже не помнил, когда последний раз нормально спал, каждую ночь терзаемый вышеописанными мыслями, Цинь, политикой, и прочими мелкими неприятностями, сбежать от которых, увы, не удавалось.       Бамбуковые ростки мирно покачивались, под ногами звонко скрипел снег, а уши немного болели. Китай медленно брел по роще, осматриваясь ничего не видящим взглядом, но вдруг встал как вкопанный, озадаченно уставившись в сторону.       Он увидел протоптанную в зарослях тропинку. Зеленые стебли печально лежали на снегу, но не было видно никаких следов. Странно, ведь если бы их припорошило снегом, то закономерно скрылись бы и растения.       Ван задумался. Если эту дорожку протоптало животное, а это явно было животное, то он знал только одного гиганта, любящего такие штуки.       — Панда? — грудь Китая заполнил восторг, а на лице расплылась счастливая улыбка. Он любил пушистых ленивцев просто до безумия, и никогда не мог сдержаться и не потискать мишку, хотя и знал, что подходить к дикой панде опасно. Глубоко в душе он вообще мечтал приучить бамбукового медведя, хотя и осознавал в некоторой степени, что это вряд ли возможно.       Вот и сейчас, еще раз опасливо оглядевшись, Ван бодрым шагом двинулся по тропинке, предвкушая знакомство с очередным черно-белым комком очарования.       А, может быть, она будет еще и не одна…