Песнь Златоглазых

      Через некоторое время тропинка стала слишком узкой, чтобы по ней могла пройти панда, и Китай ощутил стойкое разочарование, но назад не повернул: он ведь и планировал просто бесцельно побродить по рощице, так что уж тут.       Может, все же панда? Родила посреди зимы, поняла, что не прокормит малыша, и выбросила посреди рощи? Тогда узенькую тропку протоптал уже детеныш…       Хотя, нет. Она бы просто съела малютку, ведь панды нередко едят своих маленьких детей. Это гораздо логичнее и полезнее, чем бросать их на медленную и мучительную смерть, а если съесть, то и потомство, и мать страдать будут меньше… Вернее, панды, конечно, об этом вряд ли думают, но если б думали, то дело обстояло бы именно так.       Ван рассмеялся собственным мыслям, а затем тяжко вздохнул. Надо все же поворачивать обратно, а не то можно совсем заблудиться среди высоких стеблей. Да и потом, скоро его отсутствие во дворце заметят, Цинь будет нервничать и плакать, а Император злиться и посылать поисковые отряды. Ван этого не хотел. Зачем все это вообще? Он что, маленький?..       Но, несмотря на свое несогласие с излишней опекой своей семьи, Китай сунул закоченевшие пальцы в карманы, и хотел было повернуть обратно, но чисто механически успел сделать еще несколько шагов вперед, занятый размышлениями, и уткнулся в сугроб, на который ранее и вовсе не смотрел.       От открывшейся взору картины у него на голове зашевелились волосы, а к глазам подступили слезы, но Яо закусил губу и удержался от глупого плача.       Нет, это была не милая маленькая пандочка. Это была даже не милая большая пандочка и не сильный большой панд, а нечто такое, что Китай ну никак не ожидал увидеть. Он даже протер было глаза, не зная, верить ли в реальность того, что было перед ним, но причин (да и сил) сомневаться не было.       На сугробе, личиком вниз, лежал маленький, совсем крошечный голый младенец. Человеческий младенец. Его ручки были крепко сжаты в кулачки, но не было заметно никакого движения, и, судя по посиневшей коже, перед Ваном лежал холодный трупик.       Китай театрально всплеснул руками, взвизгнул и отпрыгнул на шаг, но спохватился и принял почтительный вид: всякая смерть достойна уважения, а детская смерть — еще и сожаления.       Бедное, невинное дитя!       Яо глубоко задумался, решая, что делать с трупом. По-хорошему, надо похоронить. Что за кукушка-мать! Какой отвратительной и жестокой нужно быть, чтобы выкинуть своего ребенка в снег!       А ведь он так мал…       Скупая мужская слеза все же скользнула по раскрасневшейся щеке, и Китай всхлипнул. Этот маленький человечек мог стать героем Поднебесной, генералом, поэтом, танцором, даже императором — а его жизнь прервалась подобным образом, в сугробе!..       Давно пора ввести смертную казнь за детоубийство. Нужно будет обсудить это с Цинь.       Итак, несчастное дитя явно нужно похоронить по всем правилам и со всеми доступными ему почестями. Но, если он покажет свою траурную «находку» во дворце, все сразу поймут, что он сбегал, и тогда ему точно несдобровать. Неужели придется совершать погребальный обряд самому? Взять это в руки и похоронить, да еще и оплакать?..       Не сдержавшись, Ван сморщился и чуть отвернулся. Да, невинное дитя. Да, жестоко убитое. Но все равно холодный, грязный, вонючий труп. Он должен дотронуться до него?       В голове Китая снова появилась мысль оставить ребенка гнить в снегах и земле, и снова же возникло отчетливое ощущение недопустимости такого поступка с его стороны. Неужели он такой же, как и мать малыша?..       Разозлившись и разобидевшись на самого себя, Ван наклонился и аккуратно поднял мертвого младенца, взяв под мышки. Его тельце было холодным, а синеватая кожа липкой, но должного отвращения Яо не ощутил. В нем лишь расцветала горячая, ноющая жалость к маленькому, погибшему в муках и слезах ребенку, окоченевший трупик которого он держал в руках, совсем как нашкодившего котенка. Сколько же слез он пролил, прежде чем умереть?       Это был мальчик. Его головка была почти абсолютно лысая, губки разомкнуты, а узкие глаза плотно закрыты, и все лицо казалось каким-то глупым, и даже злым. Впрочем, Китай не так часто разглядывал детей вблизи, чтобы сказать, что с этим что-то было не так.       Ван принялся оглядываться, соображая, где бы найти вечную колыбель для ребенка. Но вдаль простирались лишь заснеженные бамбуковые стебли, и почему-то они не внушали Китаю доверия.       Мальчик был довольно тяжелым, наверное, около трех килограммов. Ван вдруг понял, что впервые вообще держит ребенка на руках, и тихо ахнул. Первый ребенок — и сразу труп!       Только бы не предзнаменование! Что если Цинь… ждет первенца?       Он представил себе малыша, такого же, как и этот, но румяного и смеющегося, и улыбнулся. Представил, как прижимает теплое тельце к груди, как на его руках тихо сопит его собственный сын, и как говорит свое первое, робкое слово — и, почти не замечая своих движений, прижал труп к груди.       И почувствовал, как его спина похолодела.       Маленькие синие пальчики крепко вцепились в украшенный мехом ворот одежды, сжимая шерстинки, и Китай вдруг различил слабое, едва слышное сердцебиение внутри маленького тела.       Мальчик был… жив?