Песнь Златоглазых

      — …Когда я перелезал через ограду, я запнулся, упал и поранился о камни. Вот, смотри, еще на ладонях ссадины. Ну не мог я его там бросить, Цинь. Жалко…       Девушка сидела у его ног, положив голову на колени, и взволнованно наблюдала за тем, как доктор обрабатывал рану.       — Вы правильно поступили, Поднебесный, — наложница Шихуанди, склонившись над столом, хлопотала над младенцем. — Что за стерва твоя мать! А ты ведь такой хороший мальчик, да? Хоро-оший маленький принц!       — Уберите его поскорее, — глухо отозвалась Цинь, слизывая кровь с руки Китая. — Видеть это существо не хочу.       Ван поморщился. За то время, что мальчик был у него на руках, он успел несколько привязаться к нему, и совершенно не хотел отпускать. Он желал почувствовать себя отцом, необходимым кому-то, желал любить и ласкать маленькое существо. Ведь детская любовь — самая искренняя, верно?       — Эй, послушай, — он погладил жену по голове и постарался улыбнуться, — давай оставим его?       — Это вам не щенок, — она нахмурилась, — это человек, господин Ван. Даже собака может впиться вам в руку, которой вы ее кормите, а человек может еще и использовать нож.       — Глупая, ты слишком недоверчива. Ну же, взгляни на него!       Бойкая наложница, предугадав желание страны, подплыла к Цинь и поднесла успокоившегося малыша к ее лицу. Он все еще был красным от долгих рыданий и каким-то насупившимся, впрочем, казалось, его лицо всегда имело недовольное выражение. Это был далеко не самый красивый ребенок, хотя его щечки, безусловно, были прелестны.       Лин оторвала голову от колен мужа и взглянула на мальчика. Малыш покряхтел, поморщился, и взглянул в ответ.       Женщина завизжала и шлепнула наложницу по руке, явно целясь в младенца, из-за чего та чуть не выронила его, но, слава богу, удержала и с ужасом отпрянула. Цинь вскочила на ноги и отпрыгнула к столу, больно ударившись локтем, но не обращая на это ни малейшего внимания. Ван с ужасом посмотрел на нее. Красная, злая, растрепанная, она не была красивой.       — Цинь?       — Никогда! Никогда это дьявольское отродье не будет жить в моем доме! Убейте его, убейте немедленно!       Китай вскочил, и, ковыляя, подошел к наложнице. Та с ужасом смотрела на Цинь, не понимая, за что можно желать смерти маленькому, слабому, безвредному существу.       Она не понимала, а Китаю хватило одного взгляда, чтобы понять.       Из-под коротких черных ресниц, из-под опухших от слез век, из-под насупленных бровей на него смотрели два черных, как гематит, глаза.       Ван тяжело и глубоко вздохнул, подковылял к жене и помог ей подняться. Глядя на нее своими ярко-желтыми глазами, он убрал с ее лба локон волос и тихо сказал:       — Я твой муж и твой Господин. Ты принадлежишь мне. Цинь.       Она широко распахнула глаза, думала заплакать, но не почувствовала желания, только поклонилась и, смущенно улыбнувшись, произнесла:       — Вы мой Господин.       Она хотела подчиняться ему.