Песнь Златоглазых

      Он очнулся на улице, на руках взволнованных, заплаканных наложниц. Одна из них осторожно обтирала его лоб обрывком ткани, смоченным грязной водой, другая бережно гладила по его руке. Вокруг толпились перепуганные, раненные, усталые и опустошенные люди, и все они смотрели на свою страну полными надежды глазами.       Неподалеку цвело и пело зарево пожара, пожирающего дворец.       Ван обвел окружающих пустым взглядом и хрипло, тихо позвал:       — Дзи Хуа…       Толпа вокруг него вдруг зашевелилась, словно взволновавшееся от взмаха китового хвоста море, и показался мальчик, живой, целый, невредимый и даже как будто не испуганный. Китай счастливо рассмеялся, протянул к нему дрожащие руки, но потом горько, отчаянно зарыдал.       Уверенным движением он вырвался из рук перепуганных наложниц, упал на колени, уткнулся лбом в землю, прямо у ножек Дзи Хуа, и отдался горькому, отчаянному, болезненному плачу.       Он чувствовал себя проигравшим, растоптанным, посрамленным. Ему казалось, что позор уже никогда не смыть с его плеч, и всем, что он хотел в этот момент, было только тепло тельца его братика, только его нежные, невинные объятья и испуганный взгляд любимых черных глаз.       Поэтому Китай плакал, роняя горькие слезы на босые ножки мальчика, плакал, надрываясь, несмотря на то, что голова кружилась, а щеки болезненно покраснели; плакал, разрывая грудь рыданиями, пачкая одежду и волосы в свежей от росы земле и тихим, слабым голосом раз за разом повторяя одно и тоже имя, кровавой раной вырезанное на его сердце, сквозной дырой выбитое на его душе, глубочайшей извилиной выведенное на мозге: имя Дзи Хуа. Имя, которое он никогда не сможет забыть.       Дворец догорал. Никто вокруг ничего не говорил, и только рыдания Китая разбавляли печальную песнь огня. Ван крайне ужасно хорошо понимал, что произошло. Никогда, никогда больше он не увидит своей жены, никогда ее не обнимет и не поцелует, и никогда не возьмет на руки их общего ребенка, забавного и пухлого крошку с большими, солнечно-золотыми глазами.       Цинь умерла. Хань родилась.       Чувствуя, как от рыданий пополам раскалывается голова, он поднял полный горя и отчаяния взгляд на мальчика. Этот, дай бог, если метровый, ребенок остался последним родным человеком Китая во всем жестоком мире, окружавшем его, последним существом, которое Ван имел право любить в этом огромном неодинаковом мире.       Никого, кроме Дзи Хуа, ничего, кроме Дзи Хуа. В эту ночь Китай потерял свою любимую женщину, и, должно быть, остался последним златоглазым во всей бесконечной и прекрасной, ледяной и горящей, родной и одновременно чуждой Поднебесной.       Как же больно! Почему, ну почему все так? Почему он не может быть счастлив в своем маленьком уютном мирке, со своей страной, женой и детками?       В отчаянии он простер руки к по-прежнему молча стоявшему перед ним ребенку и вскрикнул:       — Дзи Хуа!       Но мальчик покачал головкой и уверенным, спокойным, пронизанным взрослыми интонациями детским голоском произнес:       — Меня зовут Хонда Кику.       Китай так и замер с протянутыми руками, а мальчик развернулся и побрел куда-то, оставив своего опекуна убиваться горем в одиночестве, бросив его в пропасть отчаяния, безвыходности и горя, навсегда показав ему, что Дзи Хуа, маленький, добрый Дзи Хуа был лишь выдумкой наивного, инфантильного Вана, скованной из Хонда Кику, который был совсем, совсем не таким.       Пошел снег. Ван горько рыдал, хотя отошедшие от шока наложницы и пытались его успокоить. Впившись пальцами в густые волосы, он рыдал, рыдал, не видя возможности и причины перестать плакать, а Кику смешался с толпой и смотрел на то, как догорал дворец, а снег падал на горящие щеки Яо и таял, стекая вместе с солеными слезами.       Ван плакал, люди плакали, Лю Бан смотрел на все это с печалью и твердо решил, что в его правление Златоглазый больше никогда не проронит и слезы, что теперь Император всегда будет близок не только к народу, но и к человеку, этот самый народ являющему.       Дворец догорал.       Цинь догорала.

Конец второго акта.