Песнь Златоглазых

      Они разбили лагерь около небольшого китайского города. Ван разлегся на мягких подушках, поедая какие-то заморские ягоды, и позволил себе остаться только в нижнем белье, поленившись одеваться после сна, как вдруг к нему заявился Ши-а, и Ван резко прикрыл ноги одеялом.       Вежливо поклонившись, монгол сел возле Китая, скрестив ноги, и снял свой шлем. На его лице была грязь, и Яо протянул ему полотенце, но тот не взял.       — Здравствуйте.       — Привет.       — Как вы себя чувствуете?       — Приемлемо.       Монгол опустил глаза и покусал нижнюю губу. Ван зябко натянул одеяло на плечи.       — Я помешал?       — Нет. Хотите ягод?       — Благодарю. Не хочу. Вы обустроились здесь?       — Довольно-таки.       — Люди не вредят вам?       — Только в мыслях.       Ван видел, что Ши-а безумно хочет что-то спросить, но стесняется или просто выжидает удобного момента. Это желание словно поедало его изнутри, заливая щеки краской и заставляя нервно кусать губы и терзать дрожащими пальцами шляпу, которую он держал в руке.       Китай вздохнул.       — Ну, что вы хотите?       Ши-а еще немного помялся, посмущался, поводил плечами, смешно позвякивая доспехами, и, наконец, решился:       — А я ведь даже не знаю, как вас зовут и откуда вы.       Ван моргнул. Не знает, кто он и откуда? Забрав человека с золотыми глазами из китайского дворца, он не знает имени этого человека? Не знает лица государства, которое захватывал? Не узнает бессмертную душу и бессменное сердце Поднебесной?..       Тонкая нить недоверия прошила его сердце, мутное воспоминание о моменте, когда Ши-а уже звал его по имени, осиным гнездом сложилось в разуме, но он не смог извлечь из него даже фантома той сцены, когда это случилось, и ответил, сделав вид, что ничего не помнит:       — Меня зовут Ван Яо.       — Это значит… Яо?       — Это значит Ван. Мне две тысячи лет, — он сказал это в слепой надежде стать в глазах Монголии хоть немного более сильным и опасным.       Ши-а удивленно повел бровью, но, кажется, поверил и не испугался. Он тоже был немолод.       — Но вы так красивы!       — Вы тоже.       Монгол улыбнулся и явно (или наигранно, Ван не понимал) смутился. Тут Яо вдруг понял, что с ним, кажется, флиртуют.       О том, что двое мужчин могут делать друг с другом под покровом ночи, он знал благодаря знакомству с Древним Римом. Тот рассказал и показал ему, как это происходит, и Китай сразу отметил, что с женщиной менее больно и более приятно. Пошлые и грязные словечки Рима, его несдержанные прикосновения и грубая, бычья сила до сих пор иногда горели на теле Китая, его щеки до их пор вспыхивали при воспоминании о плоти этого мужчины, и вся эта сила Рима, и вся эта слабость и стоны Китая в те ночи заставляли его ненавидеть и себя, и далекого знакомого, в чьих руках ему было так хорошо. Ведь он хотел быть мужчиной, и не хотел мириться с тем, что его тело таяло под горячими неженскими поцелуями. Ведь он был Китаем, был сильным, и обязан был любить свою жену.       Поэтому он посмотрел на Ши-а с ненавистью.       — Вы забыли, какого я пола?       Монгол встрепенулся.       — Нет, вы неправильно меня поняли! Нет, нет, я всего лишь хотел пригласить вас прогуляться, только и всего!..       Он продолжал тараторить, иногда сбиваясь, переходя на монгольский, путая слова и времена китайского языка. Все это время Ван пытливо смотрел на мужчину, но тот являл собой живую искренность и детскую невинность, поэтому китаец расслабленно вздохнул и спокойно улыбнулся. На этот раз Монголия победил.       — Хорошо.       Ши-а выдохнул, встал, повернулся к выходу из юрты и сказал что-то на своем языке. Появились несколько человек, несших на руках богато украшенные безвкусные ханьфу. Монгол жестом предложил Китаю выбрать любое, и тот, выбрав наименее ужасное, заявил, что переоденется сам.       Ши-а вздохнул и ушел вместе с людьми, самый молодой из которых обернулся к Китаю, подмигнул и поклонился.