Песнь Златоглазых

      Вскоре он достаточно окреп, чтобы путешествовать не в телеге вместе с вещами, а в седле.       Конные прогулки напоминали ему об империи Цинь, бьющий в лицо ветер пробуждал самые сладкие воспоминания в его душе, топот копыт напоминал о лучших годах жизни, и, казалось, верхом Ван снова превращался в того наивного, стеснительного, задорного и бесконечно открытого юношу, каким его любила Чунь Лин.       Ши-а любезно подарил ему небольшую, но крепкую лошадку, которую Китай прозвал Чан-э, и скучные раньше переезды вдруг стали веселым временем, когда грудь сжимается от великолепнейшего ощущения собственной непоколебимой свободы, а рядом старый путешественник рассказывает увлекательные истории и откровенные байки. Кроме Ши-а, никто из монголов по-китайски не говорил.       Однажды Ван решил поинтересоваться, откуда его златоглазый товарищ знаком с языком Поднебесной.       Монгол неоднозначно пожал плечами.       — Просто так вышло, только и всего.       И сколько Китай ни допытывался, Ши-а больше не проронил и слова.       Иногда они останавливались и разбивали лагерь. Вану нравилось смотреть на то, как люди собирают юрты, и он даже хотел было поучаствовать в этом процессе, но его не допустили, довольно грубо осадив. Через некоторое время он начал замечать, что за сбором его жилища Ши-а приглядывает особенно тщательно, и это наблюдение перевело мысли Вана в более интересное русло.       По какой-то причине златоглазый всегда спал возле постели Яо, сидя или полулежа, из-за чего Китай со временем начал думать, что монгол просто подселил его к себе. Доказательством этой теории служило еще и то, что данная юрта была явно самой богатой из всех в лагере, и собиралась-разбиралась при помощи толпы молчаливых слуг. Но от расспросов Ши-а отнекивался и всегда переводил тему, и ничего нельзя было сказать наверняка. Хотя внешне он походил на человека, внутри это был сущий упрямый осел.       Если они ставили лагерь, то через пару дней Ши-а и почти все монголы куда-то уходили. Они делали это ночью, когда Ван еще спал, но наутро его всегда ждали емкости с вареным мясом и водой на день, а так же бумага и чернила. Выйдя из юрты, он до заката рисовал или занимался каллиграфией, а вечером собирал свои вещички, ужинал, умывался и ложился спать. Следующим утром, словно по волшебству, он обнаруживал свежую еду, воду и бумагу, и снова проводил день в философских мыслях, выдвигании самому себе идей о том, где взяли монголы бесконечный запас чернил и бумаги с его, Вана, родины и ожидании возвращения Ши-а из похода. Долгие дни, проводимые в гулком одиночестве, заставляли его искренне ждать этой встречи и при первой же возможности засыпать друга вопросами, на которые он с радостью, но не всегда сразу и искренне отвечал.       Однажды Ши-а вернулся настолько поздно, что Китай уже давно спал, однако лязг доспехов монгола и тихая ругань разбудили его, и Ван взглянул на друга из-под ресниц. Златоглазый выглядел, прямо скажем, ужасно.       Он был страшно усталый, еле поднимал руки, и весь выпачкан в крови. Подозвав к себе прислужника, монгол начал со звоном сбрасывать с себя доспехи, но вдруг заметил, что за ним наблюдают, и удивленно-испуганно взглянул на Вана, словно искренне думал, что лязг железа не разбудит спящего.       — Вы весь в крови.       — Это не моя кровь.       Они помолчали, а он, тем временем, сбросил с себя все латы.       — Выглядите усталым.       — Ног не чувствую.       Яо смутился, не понимая, почему же, несмотря на усталость, тот явился в юрту Вана, а не пошел к себе. Ведь он все еще не был уверен в том, кому принадлежит это жилище.       — Ван, — Ши-а отозвал слугу, приблизился к ложу Китая и, как всегда, сел. — Ван, у меня есть просьба.       Яо внимательно на него посмотрел. Монгол вздохнул.       — Ван, я очень устал. Разрешите мне поспать в постели, Ван.       Китай повел бровью, и понял, что его теория оказалась верна. Это была юрта Ши-а.       Сколько же дней бедный человек не спал с комфортом?       Китай понимающе кивнул, подвинулся и оттянул одеяло.       — Я помешаю?       — Нет, оставайтесь. Вместе теплее.       Ши-а лег, опустил голову на подушку, и, кажется, мгновенно провалился в сон. Китаец накрыл его одеялом, и, немного подумав, потянулся руками к голове друга.       Коса легко поддалась, и по плечам спящего рассыпались длинные, завитые от постоянного тугого плетения волосы. Ван нежно полюбовался ими, погладил локоны, мягкие и гладкие, словно чистейший шелк, и спокойно лег рядом, думая, что для монгола Ши-а удивительно красив.