Песнь Златоглазых

      Разумеется, они проснулись, обнимая друг друга.       Китай смутился и предпринял попытку вырваться, но монгол сжал его сильнее и зарылся носом в волосы. Хотя было видно, что он бодрствует, он все равно продолжал усиленно делать вид, что спит.       Конечно, Ван испытывал некоторую симпатию к услужливому и вежливому Ши-а, основанную в основном на контрасте между ним и его людьми, но становиться его (наверняка очередным) любовником Яо не собирался. Поэтому, активно работая локтями, китаец пытался высвободиться, и не придумал ничего лучше, чем ударить монгола в грудь.       Ши-а распахнул глаза и побагровел.       - Отпустите меня!       - Мразь.       Ван сам не заметил, как Монголии удалось схватить его за запястья и пригвоздить к постели. Он нависал над ним, и его золотые глаза были пронизаны гневом и желанием, словно под ним был не уважаемый гость, а непослушный, безвольный наложник. Китай чувствовал, как его защитник постепенно превращался в хищника.       - Нет!       Сдерживая запястья китайца одной рукой, другой монгол почти нежно провел по его щеке, оставив едва заметную царапину от ногтей, и вдруг со всего размаху ударил кулаком по челюсти.       Ван вскрикнул и ощутил вкус крови во рту. Отличный удар!       - Мразь!       Монгольская империя обрушил на Яо еще несколько замечательных ударов, а после полностью переключился на раздевание. Хотя он уже не держал его, Китай не сопротивлялся, не в силах оторвать голову или ладонь от подушки. Ему казалось, что мир рушился перед глазами, что мироздание рассыпалось на песчинки, а его собственные душа и сердце горели в адском огне. Ши-а был так добр, так учтив, рассказывал такие удивительные, веселые истории, и окружил его такой нежной, неповторимой заботой, что китаец пропитался к нему самой светлой, самой наивной и невинной симпатией, и искренне поверил, что Ши-а попросился в его постель потому, что устал, а вовсе не чтобы овладеть им.       Кажется, прожив две тысячи лет, Ван так и остался безмозглым ребенком.       Монгол наслаждался его телом, покрывая поцелуями и укусами, говоря что-то на языке, которого Ван не понимал. Однако по интонациям было очевидно, что насильник больше не ругает его, а, скорее, наоборот, осыпает комплиментами. Его руки бесстыже хватали Яо там, куда тот никого не допускал, его золотые глаза скользили взглядом по обнаженному телу, и его звериная сущность заставляла Вана содрогаться от ужаса и отвращения к собственной девичьей слабости. Казалось бы, великая империя, он не был большим, чем девчонкой с чем-то лишним промеж бедер, и его уделом были слезы в подушку и вялая покорность лишь немного более сильному человеку.       И он плакал. В шатер врывалась утренняя прохлада, легкий ветерок ласкал мокрые от пота, шелковые волосы Монголии, а Китай лежал, содрогаясь от фрикций, сдерживая рвущиеся жалобные стоны, слезы и тошноту, и пялился на шлем Ши-а, лежавший в стороне, лишь бы не видеть лица насильника, лишь бы не понять, что он красив.       На долго Ши-а не хватило. Он замер, задрожал и упал на Вана, вдыхая аромат его кожи и ласково поглаживая партнера по обнаженному плечу. Даже к новорожденным лошадям он не прикасался так нежно!..       Но Китай продолжал смотреть в сторону, не меняя напряженного выражения лица, продолжая таращить влажные глаза вперед.       Монгольская Империя оторвался от него, поднялся, и сел на край постели.       Повисла тишина, нарушаемая только размеренным, излишне глубоким дыханием Китая. Прислушавшись к нему, монгол понадеялся, что Ван спит, но, обернувшись, увидел распахнутые глаза, и вздохнул.       - Ты меня ненавидишь?       Ван не ответил, зная, что если заговорит, то сорвется на рыдания.       - Я люблю тебя.       Китай улыбнулся. Здорово! Прекрасный момент для признания! Ни дня он больше не проведет в этом лагере. Плана побега у него еще не было - но теперь он не хотел тратить время на планы.       - Я люблю тебя с самого начала. Я забрал тебя, потому что влюбился. С первого взгляда.       Яо закрыл глаза, не желая слушать, и попытался заснуть.       - Я подарил тебе прекрасные украшения, лучшую одежду, множество золота и серебра, а ты не позволил мне даже обнять тебя!       Ван открыл глаза.       - Что, ну что мне сделать, чтобы ты удостоил меня хоть взглядом?!       В голосе Ши-а были отчетливо слышны боль и отчаяние. Он повернулся к Китаю вполоборота, и, бросив на него беглый взгляд, Ван увидел слезы на его ресницах. Слезы?..       Монгол перехватил взгляд китайца и приблизился к нему.       - Чего ты хочешь? Я все сделаю. Хочешь рубины, изумруды, сапфиры? Хочешь шелк, золото, бархат?.. Что мне дать тебе, чтобы ты меня полюбил?       - Ты забыл кое-что, - голос Китая по-прежнему предательски дрожал, и он был вынужден почти шептать, чтобы сдержать рвущиеся из груди рыдания. – Я – не товар. Я не продаюсь.       - То, что не продается, можно взять силой.       - Взял. Понравилось?!       Ван не выдержал. Он накрыл лицо краем покрывала и отчаянно зарыдал, но Ши-а волевым движением отобрал у него ткань и уставился на катившиеся по щекам слезы. Китай плакал, чувствуя, как отчаяние и ужас переполняют его, как оковы паники сковывают лодыжки и запястья. Он был неизвестно где, но явно очень далеко от дома, избитый, обнаженный, без денег и средств к существованию, не знал языка этих земель и не имел здесь других знакомых, кроме жестокосердного Ши-а. Как мог он сбежать от своего насильника, как он мог защитить себя, куда он мог деться от его могущества?       - Ты делаешь мне больно, - отчаянный шепот Монголии разрезал тишину, как острый нож человеческую плоть. – Я не понимаю, как ты это делаешь, но мне больно!       Ван разомкнул влажные глаза и взглянул на монгола. Тот снова нависал над ним, но теперь в его взоре не было ни ярости, ни страсти, только страх и, действительно, боль.       Яо вдруг показалось, что этот большой и сильный человек на самом деле сущий ребенок, понятия не имеющий о том, как надо строить отношения.       Хотя рыдания еще душили его, он нашел в себе силы протянуть к Монгольской Империи руки и взять его за голову, зарывшись руками в густые длинные волосы.       - То, что нельзя купить и взять силой, - он горько всхлипнул и почувствовал, как по его лицу скользнула очередная слеза. – Можно взять лаской.       Ши-а не заставил повторять дважды. Он обхватил Китай руками и привлек к себе, стараясь придавать своим жестам всю нежность, на какую был способен.       - Прости, я сделал тебе больно.       Китай рыдал, содрогаясь от всхлипов и дрожа от все еще клубившихся в душе переживаний, но все же заставил себя выдавить ответ:       - Прощаю.       Монголия улыбнулся и крепче прижал его к себе.