Песнь Златоглазых

      Наутро Китай долго не мог проснуться, и провалялся в постели почти до обеда. К полудню в юрту вошел Ши-а и поставил перед постелью еду, на которую Яо лишь печально взглянул.       - Снова мясо?       - Не хочешь?       - Не хочу.       Монголия впился зубами в податливую вареную плоть и задумчиво зажевал.       - Что тебе принести? Яблок?       Ван задумался, перевернулся на живот, лег щекой на подушку и хитро посмотрел на Ши-а, заговорщицки улыбаясь.       - Я хочу риса.       - Риса? – монгол моргнул, снова откусил и продолжил говорить с набитым ртом. – Где же я тебе возьму рис? Я могу отправить отряд за ним, но ждать придется очень долго.       Яо вздохнул.       - Так, может быть, отпустишь меня ненадолго домой?       Ши-а вздрогнул и побагровел, отложил мясо, замахнулся, явно желая ударить Китай, но, увидев в золотых глазах страх, сжал кулаки и опустил руки, хотя его грудь бешено вздымалась от горящей в ней ярости. Недолго он молчал, пытаясь совладать с собой, а потом снова принялся за еду.       - Нет.       Китай огорчился.       - Я очень скучаю по родине.       Ши-а сделал вид, что не слышит.       - Я буду ехать так быстро и так много, сколько смогу, чтобы вернуться побыстрее!       Монгол с равнодушным видом продолжал жевать.       - Можешь запретить мне делать шаг от моего конвоя под страхом казни!       Монголия приложился к кувшину с вином, так, что по его подбородку и одежде потекли алые струйки. Ван сел и вытер лицо Ши-а рукавом. Тот улыбнулся и ловко схватил его за запястье.       - Никуда тебя не пущу, ягненок.       - Ши-а, пожалуйста!       - Нет.       Грубым рывком швырнув Китай на подушку, он лег рядом и погладил его по волосам.       - Кстати. А я твоя первая любовь?       Ван понимал, что монгол неумело пытается перевести тему, и решил поддаться, зная, что именно в подобном разговоре может больно кольнуть любовника и настоять на своем.       - Так что ты молчишь? Первая? Скажи правду, я не обижу.       - Нет.       Было видно, что Ши-а словно по спине мечом резанули. Он побледнел, вскочил, покраснел, отпрянул, но потом снова лег рядом, и его печальные глаза как будто увлажнились.       - Как же так? У меня есть соперник?       - Нет. Я вдовец.       Монголия вернул себе свой цвет лица и неискренне опустил взгляд.       - Извини…       - Моя жена была беременна, когда умерла. Это было очень давно.       Ши-а моргнул.       - Ты любил ее?       Китай заглянул в его глаза, облизал губы, и вдруг спросил:       - Ши-а, уверен ли ты, что знаешь, что такое смерть?       Не отрывая взгляда от чужих золотых глаз, он начал свой длинный и печальный рассказ.       Вспоминая Чунь Лин, Ван смеялся и плакал, прижимался лбом к плечу Ши-а и тщетно пытался удержать жалобные рыдания, или же наоборот подрывался и начинал активно жестикулировать руками и улыбаться, и на его щеках в эти моменты играл здоровый и молодой румянец.       Он рассказал Ши-а все. Как они познакомились, назначали свидания у розового куста – и не приходили на них, как женились и долго не могли прийти к гармонии в постели, как он нашел Дзи Хуа, и как растил его, как Лин болела, когда умер Шихуаньди, и как Ван любил ее, и как потом Цинь забеременела, а потом сгорела в огне, охватившем дворец. Закончив свою историю, он гордо заплакал, а Ши-а, явно несколько ошарашенный, обнимал его и молча пялился перед собой.       Наплакавшись вдоволь, Китай вытер слезы и улыбнулся. Ши-а все еще выглядел смущенным.       - У твоей жены были золотые глаза?       - Да, и она считала, что все беды мира имеют место быть из-за стран с черными глазами.       - А что насчет синих?       - В то время мы не знали, что люди бывают синеглазыми. Но она верила в то, что здесь, на западе, живут златоглазые, носящие одежды из огня и воды, живущие на деревьях, питающиеся металлом и знающие язык земли.       Ши-а снял с руки золотое кольцо и задумчиво его надкусил.       - Ты верил ей?       - Однажды она принесла мне ткань из воды. И хотя я до сих пор не знаю, как она это сделала, теперь я уверен, что это было мистификацией. Иногда я еще вижу сны, в которых на меня смотрят навеки застывшие взгляды черноглазых стран, мною убитых.       Монгол погладил Китай по голове и улыбнулся.       - Ты очень хороший. К слову, скажи еще раз, как ее звали.       - Чунь Лин. Интересно, что ее фамилия значила «весна», а твое имя – «лето». Хотел бы я знать, ждут ли меня зима и осень?       Они поцеловались.       - А может быть ты сам – зима или осень? Ван значит «король»?       - Я не помню своего настоящего имени. Однажды я пришел ко двору легендарного императора Яо, и он был достаточно мудрым, чтобы понять, что я такое. Он начертил у меня на спине иероглифы своего имени – Ван Яо, и заявил, что я принадлежу ему, а со временем люди забыли эту историю и стали звать меня Ваном. Своего рода ирония: вечный ван, вечный правитель, бессмертный и бессменный центр Поднебесной.       Монголия улыбнулся тому, насколько горделиво и самовлюбленно это было сказано, поднялся, сел, и задумчиво посмотрел вверх.       - Но что, если эта легенда – правда? Что если мы с тобой на самом деле особенные?       - Ты очень сильно похож на Цинь.       Ши-а неоднозначно улыбнулся.       - Воинственный кочевой народ, да?       - Она была тигром, а ты – волк.       - Истребление азиатских черноглазых стран не входит в мои планы. Но то, что ты рассказал, меня заинтересовало, и я обдумаю это. Ткань из воды… осталась у тебя?       - Нет, к сожалению, она сгорела.       - Звучит... Забавно! – он подавил смешок. - Я обсужу это с некоторыми особенными людьми. Может, они что подскажут.       Монгол задумался и замолчал, и стало слышно, как недовольно урчал желудок Вана. Ши-а улыбнулся.       - Ладно, дорогой, отдыхай. Я сейчас постараюсь найти тебе что-нибудь съестное. Может, подойдет то, что едят люди в этом городе? Отдохни пока.       Он накрыл Яо покрывалом, поцеловал в лоб и ушел, а Китай скоро задремал.