Песнь Златоглазых

      Он проснулся от того, что кто-то хватал его за грудь и плечи холодными руками, и открыл глаза.       У его постели сидел Иван, весь мокрый и взволнованный, одетый в облепившую пухлое тело простую рубашку, и шлепающий мокрыми ладошками по Китаю, причем на его лице было написано искреннейшее волнение. Ван удивленно поднял брови и схватил его за запястье.       Мальчик вскрикнул.       - Яо! Проснулся!       - Ты что здесь делаешь? Как попал в юрту? Тут опасно!       Ребенок встал, спрятав правую ножку за левую, а руки за спину, насупился и опустил взгляд. По его щекам пробежал легкий румянец.       - Я весь ваш лагерь как свои пять пальцев знаю. И знаю, как прятаться, и когда монголы уходят. А сейчас я пришел... извиниться. Я вчера тебя обидел. Ты не глупый. Прости.       Ван улыбнулся, сел в постели и привлек ребенка к себе.       - Все нормально, ты прощен. Я рад тебя видеть.       Иван сел ему на колени, и принялся бойко что-то рассказывать. Ван же, прикрыв глаза, вдыхал карамельный запах его волос.       Еще когда Дзи Хуа жил у него и был совсем малышом, Китай заметил, что дети как-то удивительно и необычно, мало на что похоже пахнут. Со временем их запах меняется, становится взрослым, и потому пропадает их нежное, невинное очарование. Иногда Вану казалось, что вполне может быть, что именно по запаху мы определяем свое отношение к людям, и именно запах является одним из решающих факторов, из-за совокупности которых люди любят детей - временами действительно не самых приятных особ.       Что касается Ивана, то, чистый, он пах выпечкой и росой, жженым сахаром и ванилью. Не удержавшись, Яо склонил голову на мальчишеское плечико, вдыхая его тонкий аромат, и очнулся только тогда, когда услышал испуганный вскрик.       - Яо, тебе плохо?       Он смутился, выпрямился и неловко улыбнулся.       - Извини. Нет, я в порядке. Просто задумался.       - Ты голоден?       - Так заметно?       Ваня засмеялся.       - Конечно! Твой живот урчит как кот!       - Монголы едят только мясо, а я от него устал.       - А что едят в твоей стране?       Ван улыбнулся и хотел было пуститься в долгие рассказы о китайской кухне, рисе, кунг пао и прочем, но вдруг услышал громкий, пугающий шум и испуганно взглянул на вход в юрту.       Монгольская Империя стоял у выхода, являя собою живой ужас и отчаяние, а у его ног лежали перевернутые и разбитые миски с ягодами и фруктами, разлитый кувшин вина и явно свежий, еще даже дымящийся хлеб. При виде Ши-а Иван побелел и впился ручкой в плечо Китая, словно обнаружил паука прямо над своей кроватью.       Повисла недолгая тишина.       - Я сказал тебе не общаться с этим ребенком!!!       Он напоминал уже даже не волка и не тигра – фурию. Взъерошенный, разъяренный, оскалившийся, мечущий глазами молнии, он ворвался в юрту, звериным рывком оказавшись у ложа, одной рукой схватил Китай за волосы и резко дернул в сторону, а другой впился в горло ребенка и бесцеремонно швырнул его, не глядя, куда. Ваня шлепнулся на спинку, ловко вскочил на ноги, словно для него подобные полеты не были непривычны, и дал деру из шатра, так, что только пятки засверкали. Ван же остался лежать, чувствуя себя запертым в одной комнате с голодным львом, отданным на растерзание дикому, не знающему жалости и меры зверю, которому, увы, он никогда не доставал шипов из лапы.       Так оно, впрочем, и было.       Монголия проводил Россию горящим взглядом и уставился на Китай. Ярость в нем даже не собиралась затухать.       Не отпуская длинных волос, намотанных теперь и на запястье, он обрушил на Яо град сильных, остервенелых ударов. Ван закрывал руками лицо и тихо стонал, задыхался и плакал. Ши-а совершенно не глядел, куда бьет, и просто в исступлении колотил Китай, в слепой ярости не стремясь сделать удары ни более, ни менее болезненными. Он бил и по рукам, прижатым к голове, и по груди, животу, и по ногам, и даже по тем частям тела Китая, которые раньше смел лишь робко ласкать. Ярость требовала не причинения боли, нет, ей нужно было только одно – быть выпущенной на удобно подвернувшееся под горячую руку, беспомощное, напуганное и совершенно растерянное существо. Яо не мог найти в себе силы сказать хоть слово, и только жмурился, дожидаясь, когда же это закончится.       К счастью, довольно скоро гнев остыл, Ши-а выпустил волосы и пустым взглядом проследил за тем, как Ван упал на подушки, содрогаясь от боли. Резким движением накрыв его жалкое тело покрывалом, монгол отвернулся, сел, скрестив ноги и подперев подбородок, и вдруг, сам не понимая, какого черта, заплакал.       Ван героически потерял сознание.