Песнь Златоглазых

      На этот раз пробуждение наступило от того, что кто-то нежно обтирал его лоб влажной тканью       Он открыл глаза и, не испытывая ни малейшего удивления, разглядел в слегка плывущем окружающем мире тонкую фигуру Ши-а.       Попытавшись заговорить, Ван закашлялся.       - Тихо, тихо, молчи. Не утруждай себя. Я сильно тебя избил.       Яо смотрел на него, не понимая, раскаивается он или гордится. Монгол покраснел.       - Я не буду извиняться, хотя погорячился. Ты меня не послушался и был наказан.       Превозмогая боль, Китай отвернулся. Ши-а проигнорировал этот жест и только на мгновение закатил глаза.       - Послушай меня. Я люблю тебя и забочусь о тебе. Я кормлю тебя и одеваю, защищаю от своих людей и вражеских войск. Хана в этом лагере обхаживают меньше, чем тебя.       Китай вздохнул, зная, что Монголия говорит правду.       - Но как же я могу все это делать, если ты сам впутываешься в неприятности, несмотря на мои предостережения? Я не дух, чтобы быть с тобой все время, и чтобы иметь возможность всегда отразить вражеский удар, под который ты сам подставляешь спину.       На губах Китая выступила кровь, и Ши-а взволнованно утер ее все той же влажной тряпкой.       - Плохо, как бы не было внутренних повреждений. Кажется, кстати, я сломал тебе руку. Доктора вправили кость, пока ты был без сознания, и забинтовали рану, приложив доску, но ты все равно, пожалуйста, поменьше ею двигай.       Ван заплакал, не считая слезы унизительными в его положении, а Монголия начал стирать их влажной тканью с его щек и тихо просил успокоиться. Хотя момент, когда Яо перестанет бояться своих чувств, еще не настал, рядом с Ши-а он уже не чувствовал себя обязанным играть какую-то роль, будь то роль Китая, мужа, отца или еще кого, чье звание бы непременно требовало от него соответствия выдуманным смертными людьми канонам. Только за спиной Монголии и только после этого избиения Ван впервые понял, что значит быть Ваном Яо, и плакать тогда, когда хочется, а не тогда, когда право на слезы утвердит Император.       Впрочем, по природе отходчивый, он довольно скоро прекратил рыдания, почувствовав себя после них легко и свободно, и прикрыл усталые глаза.       - Так вот. Яо. Пожалуйста, будь разумным и не общайся с этим мальчиком, а я взамен гарантирую, что больше никогда не подниму на тебя руку. И мы будем счастливы, вдвоем, до конца веков...       Китай засмеялся, охваченный смесью сарказма и подсознательного страстного желания этого аморфного счастья, и из его рта снова потекла кровь. Ши-а явно занервничал.       - Опять кровь. Что же такое?       Ван смеялся, игнорируя сильную боль в груди, а монгол утирал его губы тряпочкой и уговаривал успокоиться.       - Пожалуйста, Яо, я не хочу, чтобы ты умер, я люблю тебя. Ну же, хватит смеяться, отдохни, поспи, и через годик мы и не вспомним об этой истории…       - В груди болит, - наконец произнес Китай, превозмогая боль и кашель. Ши-а испуганно на него посмотрел.       - Не двигайся, я позову доктора.       - Нет. Обними меня.       Ши-а выглядел удивленным, но послушно лег рядом, прямо на покрывало, которым Ван был укрыт, и обнял Китай одной рукой, другой продолжая стирать с его лица пот и кровь тряпочкой. Яо вдруг улыбнулся.       - Ты пахнешь кровью и войной.       - А ты цветами и небом.       Монгол хотел взглянуть в глаза Китая, но те были закрыты. Тогда он отложил тряпочку, покрепче прижал его к себе, и вскоре убедился, что Ван уснул.       Зная, что его не услышат, он звонко чмокнул Китай в лоб, вздохнул, и, сжимая его хрупкое тело в своих руках, произнес:       - Прости меня.