Песнь Златоглазых

      С ловкостью испуганной дикой кошки Ваня скрылся в кустах, а Ван быстро запахнул откинутое было в сторону покрывало и удивленно посмотрел на Монголию, словно как ни в чем не бывало. Тот шел к нему, покачиваясь, а в руке держал какой-то кувшин весьма тонкой работы. Различив отвратительное алкогольное амбре, идущее от монгола, Китай поморщился.       Кувшин выпал из руки Ши-а и разбился, его содержимое потекло по земле, а сам Монголия, дойдя до Вана, рухнул на колени и упал головой на его бедра.       Китай ничего не сказал, только погладил его по растрепанным волосам. Тот икнул, посмотрел на Яо снизу вверх и улыбнулся.       - Я… Яо…       - Ну и нажрался же ты.       Ши-а чихнул. Китай зябко кутался в покрывало на своих плечах.       - Ты знаешь... мне всегда снится один и тот же сон. В этом сне небо настолько серое, что сливается с серой землей. Воздух горячий, но не понятно, какое сейчас время года. Там нет ни растений, ни животных, только огромная, уродливая птица с человеческим лицом парит в сером небе.       Ван заерзал, чувствуя какой-то неестественный страх перед упомянутой птицей, но Монголия не заметил этого.       - Она парит и витает, и поет, и голос у нее такой, словно тысячи женщин слились в едином, отчаянном плаче. Я слышу эту песню почти каждую ночь, и запомнил ее до малейших деталей. Она рассказывает о том, как когда-то Золотая империя была великой и могущественной, но потом со степей пришли воины, одетые во все черное. И гремела битва много лет, и текли кровь и слезы, но как ни бились золотые люди – они проиграли. И тогда золотой император, взобравшись на гору тел своих людей, поднял к небу золотые глаза и предрек, что на землю спустится четыре его потомка: весна, лето, осень и зима, каждый из которых вознесется до небес и упадет наземь – для того, чтобы кровь его омыла степи и поля этого мира и очистила от зла. В конце песни птица говорит, что те, кто родились с золотыми глазами, способны и должны захватывать и убивать, потому что лишь тогда они смогут вознестись достаточно высоко, чтобы упасть и очистить мир своим истинным страданием…       Ши-а закашлялся, набрал в руку воды из озера и выпил. Ван смотрел на него, тщетно пытаясь переварить все услышанное и понять, шутит ли его любовник, или же говорит серьезно. Монголия тоже взглянул на него, и было видно, что его разум спит, а языком владеет алкоголь.       Можно ли ему верить?       - И когда ты рассказал мне о своей жене, я был напуган. Я хочу на небеса, Яо, но падать я… я... не хочу.       Он обнял Китай и разрыдался. Кажется, монгол умудрился полностью поверить в реальность своего сна, и страшно боялся готовившегося падения и своей неминуемо приближающейся гибели. Ван тяжко вздохнул.       - Успокойся, Ши-а. Разве ты захватываешь кого-то?       От того, сколько иронии и злого сарказма прозвучало в его словах, Ван сам покраснел. Может быть, не стоило намекать на ложь монгола сейчас, но именно в этот момент Яо не хватило такта, и он ляпнул то, что пришло в голову.       Ши-а взглянул на Китай, густо покраснел и отвернулся. Ван понимающе вздохнул.       - Надо бы тебе освежиться. Сними свою одежду.       По виду Ши-а нельзя было сказать, что он понял, что от него хотят, но все же он послушно начал раздеваться. Ван помог ему, и вскоре монгол стоял перед ним совершенно голый, меленько подрагивая от усилившегося к вечеру февральского холода. Китай усмехнулся и с силой толкнул Монголию в озеро.       Раздался плеск, вскрик, и Ши-а вылетел из воды как ошпаренный, зато несколько протрезвевший.       Мокрый, дрожащий и холодный, он повис на Ване, но тот засмеялся, выбрался из объятий, и, подняв одеяло, начал вытирать им любовника, не переставая игриво улыбаться.       Ши-а улыбнулся в ответ, взглянул на небо, и вдруг протяжно, нестройно, нудно запел:

- И явятся четверо к ним в черный мир, И будут глаза золотыми у всех, И тогда вознесется кровавый их пир, И будет блестящим короткий их век. И, став великими, злата хлебнув, Стремглав понесутся они вниз головою, В боль и отчаянье дружно нырнув, Погаснут они последней звездою. И кровь их прольется на землю тогда, Сжигая как пламенем черную тину, Но лишь одного защитят небеса: Того, кто у сердца пригреет скотину…