Песнь Златоглазых

      На следующий день Ши-а долго отсыпался, ворочаясь и лишь иногда приоткрывая мутные глаза, чтобы послать Вана за водой, а, когда, наконец, смог прийти в более-менее приличное состояние, то ничего не помнил и активно отрицал все, что произошло вчера. Ван повздыхал, поворчал, но решил оставить эту тему до поры до времени, ибо пытать едва живого человека не было решительно никакого желания.       По просьбе Монголии Китай провел весь день в постели вместе с ним, большую часть времени просто молча. У обоих было достаточно поводов для размышлений, чтобы иметь возможность воздержаться от слов.       О чем же думал Ван? Как бы странно это ни было, о Цинь.       Погруженный в мысли, он не заметил, как отключился, и продолжал думать, что вокруг него явь, хотя происходящее и было удивительно.       В этой яви он снова перенесся в ту ночь, когда лежал на холодной земле и смотрел на то, как догорал один из самых ненавистных ему дворцов. Глядя на него, Китай вновь ощутил запах пепла и отчаяния, тепло пожара и боли в груди, прикосновения дрожащих рук перепуганных наложниц и холодных пальцев страха. Но почему-то сейчас он не был собой, не был Ваном.       Он был Чунь Лин.       Он видел свою, мужскую спину сквозь щель в двери, а затем бежал по дворцу, не разбирая дороги, не видя ничего вокруг из-за текущих по щекам слез. Выбежав на улицу, он продолжил бессмысленную и бесконечную пробежку, хотя чувствовал, как живот мешает бежать, как ноет спина.       Ветер бил в его лицо, мышцы ломило, одежды так и норовили запутаться в ногах и заставить упасть. Он бежал, не оборачиваясь, а его грудь разрывалась от отчаяния и обиды. Он чувствовал себя преданным, униженным, оскорбленным... брошенным.       Но сильнее всего в его душе ощущался животный ужас, страх и опасение за единственного человека, которого он любил в своей жизни.       Он… или она?       Не останавливаясь, он отважился обернуться, и в ужасе закричал. Его дом, его родина, дело всей его жизни, его дворец пылал. Внутри что-то оборвалось.       Он не заметил камня, споткнулся, и как раненая стрелой ласточка полетел вниз. Дыхание перехватило, только слезы не прекращали течь из глаз.       Все звуки погасли, холодный густой шелк окутал его тело, и вскоре стало ясно, что он в воде. Он попытался было выбраться, забарахтался, замахал руками, но запутался в пышных, намокших одеждах, облепивших ноги, не смог скинуть с себя тяжелые, тянувшие вниз украшения, и нахлебался воды. В последний раз он потянулся рукой к видневшемуся над толщей воды серому небу, едва видному оранжевому пожару, и далекому, но любимому мужу – и пошел ко дну.       Сознание Цинь затуманилось, она утонула. Но Ван продолжал все видеть. Он словно вырвался из ее тела, и теперь глядел на женщину сверху, витая над водной гладью.       К утру она всплыла. Ласковые волны, омывая тело девушки, нежно гладя ее чистую кожу, понесли Лин куда-то далеко, вниз по течению, которое в этой части реки было особенно быстрым.       Она мирно плыла, не зная более ни забот, ни переживаний, плыла спокойно, неслышно, невидно. Натыкалась на камни, но не чувствовала боли, обдувалась холодным утренним ветром, но не чувствовала холода. Чувств не осталось, отчаяния не осталось, страха, боли, ненависти – ничего.       Должно быть, черноглазые победили, должно быть Хонда Кику победил. Где же, как же там, наверху, прекрасный ее муж, плачет ли он, страдает ли он, больно ли ему?       Душа Цинь, если бы она у нее была, была бы уверена, что это не важно. Она бы знала, что в конце ждет смерть, и что смерть – это вечный покой, и вечное единение друг с другом, и с горячо любимым, пусть не рожденным златоглазым ребенком.       Ван коснулся руками щек жены, оставил на лбу трепетный поцелуй. Хотя он хорошо знал, как выглядят утопленники, в его сне мертвая Чунь Лин была все так же хороша собой, словно она просто задремала после сытного обеда, а вовсе не утонула, а вовсе не плыла по речушке бездыханным трупом.       Глядя на нее сверху, он видел, как ее труп выловили рыбаки, как раздели и сняли с нее все украшения, а затем приоткрыли сомкнутые веки и в суеверном ужасе зарыли тело поглубже в землю.       Когда первые клочки земли достигли девушки, Китай спустился к ней, сел у ее головы, гладил и повторял, что все будет хорошо, что он придет за ней, что он больше не заставит ее ждать, ведь теперь он знает, что смерть – это не страшно, что умирать хорошо, спокойно и приятно, и что теперь жизнь для него – пустяк, ведь где-то там, за небесами, его ждет так нелепо потерянная семья.       Рыбаки закопали Цинь, сравняли землю, и зарыли в ней подвернувшееся под руку семечко ивы. Китай отправился было обратно во дворец, но, обернувшись, вдруг с ужасом обнаружил, что дерево уже выросло и склонило над рекой свои печальные слезы, а в его ветвях сидит бледная, полупрозрачная женщина, с распущенными волосами, в траурном наряде и с тонкой, точеной фигуркой.       Она обернулась, и, конечно же, Китай узнал Цинь.       Он бросился бежать, но она настигала его, пронзая ненавидящим, яростным, горячим взглядом, схватила руками за плечи и прижалась к спине:       - Любимый мой!       Китай вскрикнул, упал, покатился по земле, плюхнулся в воду, а призрак сомкнула руки на его шее и принялась яростно душить и погружать в сине-серую глубь каждый раз, когда он пытался выбраться.       Ши-а поцеловал его в щеку, и Китай открыл глаза, внезапно обнаружив себя в монгольском лагере, в объятиях мужчины (как отвратительно!), довольно далеко от рек и воды вообще, но вымокшего до нитки. Монгольская Империя снова поцеловал его и вяло улыбнулся.       - Ты весь в поту, ягненок. Снился плохой сон?       Ван ответил на поцелуй и прижался щекой к плечу Ши-а.       - Ничего, ничего, любимый. Просто ерунда.-