Песнь Златоглазых

      Вскоре они прибыли в уже готовый лагерь.       Китай переоделся в свежее платье, вплел в прическу свои дорогие каменные цветы, и отправился гулять.       Его внимание привлекли телеги с золотом и серебром, бесхозно брошенные прямо на улице. Привыкший к вседозволенности, он покопался в них, не нашел ничего интересного, и решил поискать Ши-а, который, наверное, уже должен был вернуться домой. Однако в их юрте его не оказалось, зато обнаружилась женщина, копающаяся в его грязной одежде. Китай пожал плечами, не то чтобы не удивившись, но и не превращая произошедшее в трагедию, позвал стражу, и ушел, чтобы продолжить свои поиски.       К счастью или к сожалению, но Монголия как сквозь землю провалился. Ван задумчиво нарезал круги по лагерю, не зная, чем себя занять, и уже начав было считать облака не небосводе, когда кто-то дернул его сзади за ханьфу.       Китай обернулся и оказался в объятиях Ивана.       - Salve te!       - Привет.       Он вернул ребенка на землю и критично осмотрел. И от первого же взгляда, скользнувшего по детской фигурке сверху вниз, у Яо пробежались мурашки по спине и как-то пересохло во рту. Мальчик… очень изменился.       Во-первых, он сильно похудел. Его щечки впали, личико осунулось, а очаровательные, некогда пухлые ручки, которыми он когда-то с таким интересом ощупывал одежду и украшения Китая, были похожи на кости, обтянутые белой кожей.       Во-вторых, Ван заметил глубокие, кровоточащие царапины на шее мальчика, которые тот тут же взволнованно прикрыл огромным бежевым шарфом, в который, кажется, мог завернуться полностью, и использовать вместо одеяла ночью.       А в-третьих, в его прекрасных синих глазах мелькали огоньки отчаянного безумия, которые Яо уже неоднократно видел у людей, готовых без сожаления расстаться с жизнью.       Иван смотрел на него этими глазами, и Ван боялся.       - …Как ты?       - Плохо. Меня никто не любит.       Ван присел на удачно подвернувшийся пенек и усадил ребенка, с энтузиазмом принявшего это предложение, на свои колени.       - Я люблю.       Ваня поднял на него блестящие от слез глазки, минутку помолчал, и начал рассказывать. Однако, в этот раз его речь не была похожа на веселое щебетание, которое так нравилось слушать Яо, когда они вместе гуляли по русскому городу, название которого Ван как-то подзабыл.       Ванечка говорил о том, что ему было очень холодно, но приходилось много работать, чтобы выплачивать дань Ус-Улусу, и что от этой работы у него очень болят пальчики (присмотревшись, Ван разглядел ссадины на детских ладонях). Говорил, что его старшая сестренка совсем с ним не играет, а младшая ведет себя очень странно, и забирается по ночам на лавку, где пытается спать Иван. В конце рассказа он пожаловался, что ему нечего кушать и что его здесь очень-очень бьют и обижают, даже палкой по спине, и сажают на цепь, как собачку...       Однако, говоря все это, мальчик не проронил и слезинки. Пусть Яо и чувствовал рвущиеся наружу рыдания, бурлящие в похудевшей детской груди, но, вопреки этому, ребенок на его коленях улыбался, и было в его улыбке что-то злое и жестокое, совсем не подходящее такому малышу. Вана это пугало, но он старался не подавать вида.       - Знаешь, подожди меня здесь. Я сейчас.       Посадив ребенка на пенек, Китай быстрым шагом добрался до своей юрты, и, зайдя туда, обнаружил горячий обед. Он взял мясо и хлеб (все равно он это не любил), завернул в отрез белой ткани, и почти бегом бросился обратно. Ваня послушно ждал его на пенечке, понурив белокурую голову и глядя на сжатые в кулачки руки.       Но, стоило ему увидеть еду, как он ожил, словно проснулся ото сна, едва не подавился слюной и полез обниматься.       - Ты добрый!       - Для меня это ничего не значит, - Ван задумался, не зная, как объяснить, что все равно бы не съел это (его знания языка Вани стали хуже за последние несколько лет), и, поняв, что не сможет подобрать слов, он сменил тему. – Поделись с сестрами!       Ребенок кивнул, откусил мясо, и вдруг спросил:       - А у тебя есть сестры, Яо?       Китай задумался.       - Сестры… Нет. У меня никого нет.       На секунду он вспомнил о Дзи Хуа, и даже хотел озвучить это сахарное воспоминание, но что-то его остановило. Мог ли он назвать Японию своим братом снова, или должен был навсегда усвоить, что Хонда Кику и Дзи Хуа – не одно и то же, а совершенно разные, как день и ночь, люди?       В конце концов, ведь ребенок уже много лет как жил отдельно, на своих островах, (как, впрочем, и другие дети, которые Китай мог как-то назвать родными), приезжая в гости в лучшем случае раз в тридцать лет.       Нет, наверное, все же у Яо никого нет.       - Если бы мы поженились, - Ваня вдруг улыбнулся. – То мои сестры стали бы твоими!       Китай покраснел.       - Но разве же мы можем пожениться? Ведь и ты, и я – мужчины.       Иван внимательно, даже обиженно посмотрел на Вана, словно тот только что запутался в своей лжи был разоблачен.       - Сейчас я маленький и слабый, но я вырасту, стану таким же, как Ус-Улус, и убью его. Я отрублю ему голову своими собственными руками, рассеку грудь и вырву его грязное, холодное сердце, и скормлю его собакам. Я заберу все, что он награбил, и вновь раздам людям, а его голову я насажу на кол и помещу у входа в Киев, чтобы все знали, что будет с тем, кто захочет причинять боль моему… и твоему народу, Яо. И когда я сделаю это, я приду в твою юрту, и ты обнимешь меня так же долго и крепко, как обнимаешь по ночам монгола. За это я тоже никогда его не прощу. Я люблю тебя, Яо... как мясо любит соль!       Китай покраснел и ничего не ответил.