Песнь Златоглазых

      Они проговорили до глубокого вечера, не заметив даже момента, когда солнце скрылось за горизонтом и лагерь окутала прохлада. Мальчик съел все мясо, а хлеб припрятал, объяснив, что мясо быстро портится, да и хлеб вкуснее, а затем поцеловал Яо в щеку и убежал готовиться ко сну.       Китай вернулся в юрту, где нашел уже сладко дремавшего Ши-а. Быстро перекусив холодным обедом, он разделся, распустил и немного расчесал волосы, забрался в кровать, обменялся парой слов с проснувшимся Монголией, и провалился в сон.       Стояла звонкая летняя ночь, пронизанная паутиной лунного света и мелодичным пением цикад, убранная звездами и легким прохладным ветром, дарящим долгожданный отдых уставшим от зноя людям. Вана восхищало то, как летние ночи умели совмещать в себе удивительно несовместимые вещи, быть одновременно и светлыми, и темными, и теплыми, и холодными. Монголы попрятались по своим юртам, а Яо и Ши-а с головами накрылись одеялом, прижались друг к другу, крепко обнявшись, и заснули, и не слышали топот маленьких ножек, остановившийся у входа в их искусный дом.       Иван ступал осторожно, робко, стараясь наступать только на те места, где лежала наиболее мягкая ткань (или, как ее еще называли взрослые, ка-вер), и как можно более бесшумно дыша, а то и вовсе надолго задерживая дыхание, и даже опасаясь моргнуть лишний раз. Он ужасно боялся разбудить хозяев жилища и быть пойманным с поличным. Впрочем, эти предосторожности были лишними – Монголия храпел так, что даже если бы Ваня запел во весь голос и станцевал вприсядку – его бы все равно не услышали.       Желая убедиться наверняка, что Ус-Улус спит, мальчик подкрался к постели и робко оттянул одеяло. Первый его взгляд упал на Китай, который спал, лежа головой на плече Монголии, забавно хмурясь и что-то бормоча во сне. Проклятый же Монгол обнимал его свободной рукой за талию, храпел и улыбался.       Решив, что оба крепко спят, ребенок снова аккуратно накрыл их, и взволнованно огляделся. Вообще-то, он вспомнил, что не пожелал Яо спокойной ночи, и пришел именно за этим, но совершенно не ожидал, что окажется в таком богатом шатре, с практически развязанными руками, и немного растерялся.       Увидев остатки обеда, Ваня еще чуть-чуть покушал, справедливо, как ему казалось, рассудив, что, раз Яо так легко отдал ему мясо и хлеб, то пропажи пары кусочков заморского сыра и сладких слив он не заметит, а, наевшись, собрался было идти обратно.       Китай заворочался, выбрался из-под одеяла, и лег, повернув свое лицо к Ивану. Спина мальчика похолодела, он сглотнул, но вполне понял, что Ван все еще спит - ведь его желтые, как одуванчики, глаза были бы хорошо видны в темноте, если бы он их открыл.       Через приоткрытый Ваней вход в юрту проникал лунный свет, от чего все внутри казалось словно расшитым тончайшими серебряными нитями, а волосы Вана походили на драгоценную ткань или совершенно особенное руно. Иван восхищенно потрогал один локон, боясь, однако, разбудить хозяина, отошел в другую часть юрты, потрепал в руках аккуратно сложенную одежду Китая, отмечая про себя, что она очень красивая, украшена необычными узорами и приятно пахнет теми таинственными штуками, с помощью которых Яо иногда творит свое пахучее волшебство. Накинув расписное ханьфу на плечи, он покружился перед золотым зеркалом, полюбовался собой, восхищаясь тем, каким ослепительно красивым он теперь стал, думал потанцевать, но спохватился, что может наделать много шума и разбудить Яо, со вздохом снял чужую одежду, скомкал в попытках снова аккуратно сложить, и небрежно положил на место.       В этот момент облака, временно закрывшие луну, уплыли, и юрта снова озарилась серебром, теперь проникавшим в нее через дырку в куполе. И тогда, обернувшись, Ваня заметил то, что сияло ярче всех богатств Монголии, всех сокровищ мира, и, наверное, всех вместе взятых женских глаз – три каменных цветка, лежавших у кровати в раскрытой продолговатой шкатулке – красный, синий и золотой.       Он часто видел эти цветы в волосах Яо, и всегда восхищался их красотой, и тем, как ловко и искусно они были сделаны, словно их творила не рука мастера, а сама матушка природа. Если бы лепестки не были прозрачными и не преломляли свет, он бы действительно поверил, что это живые цветочки, сорванные с какого-то волшебного поля, на которое не смеет ступить простой крестьянский мальчик вроде Вани. Человек, создавший их... Наверно, он был самым талантливым ювелирным мастером в мире! Как легки и аккуратны их лепестки, как нежен их золотой пестик, словно на нем, как на живом, поблескивает маленькая капля нектара…       «Должно быть, они очень дорогие».       Ребенок смотрел на сиявшие цветы, и черное, грешное желание охватывало его маленькую душу. Эти три небольших цветка были одновременно и далеки от него, как небосвод от земли, и близки так, что достаточно было протянуть руку - и он бы взял их. Такие красивые, такие сияющие, такие дорогие, что, наверное, один цветочек мог бы покрыть всю дань русских земель, а второй бы накормил всех голодающих, а на третий он скупил бы все оружие в мире…       Подумал ли он о том, что Яо любит это украшение? Да, конечно. Даже "разумеется". Но ведь Китай ест такую хорошую еду, носит такие дорогие одежды, спит в такой шикарной юрте под теплым покрывалом и совсем не знает горя… Что ему стоит пожертвовать какие-то там три каменных цветочка? Одним искусным украшением меньше, одним больше. Да он даже не вспомнит о них на утро, просто украсит волосы чем-нибудь другим.       Да, точно. Не вспомнит. Не заметит. Не догадается. Уж точно не подумает на того, кто его так любит, и кто точно-точно никак не мог...       Сорвавшись с места, Иван быстро схватил цветы, оставив показавшуюся слишком крупной коробку, и бросился бежать из юрты. На улице каменные лепестки засияли еще ярче, и мальчик, буквально ослепленный их красотой, весело засмеялся.       Да, он украл, да, он согрешил. Но никто не заметит, никто не вспомнит. Прекрасные цветы будут принадлежать ему, и с их помощью он сможет откупиться от Монголии, сделать все-все, что так давно хотел! Прекрасные, прекрасные, чудесные, сияющие, Ванины каменные цветы.       Ни Китай, ни Ши-а не проснулись.