Песнь Златоглазых

      Утром, причесываясь, Ван не обнаружил любимого украшения.       Он перерыл всю юрту, всю постель, все свои сундуки, и, отчаявшись, сел посреди кровати и горько зарыдал.       Нет, конечно, первой его реакцией была ярость. Он ведь никогда не оставлял цветы без внимания, снимая их перед сном, всегда аккуратно складывал в шкатулку (и вот она, эта шкатулка, лежит, открытая и пустая), буквально пылинки сдувал с лепесточков – а они пропали!       И то, что оставленные на завтрак сливы и сыр были съедены, а так же то, что его одежда была скомкана и брошена в угол, говорило о том, что цветы украли. Ши-а не ел ягоды и фрукты, а уж тем более не комкал платья Вана.       Но кто, кто мог пробраться в юрту, пройти мимо золота, оружия и серебра, и взять только несчастные цветы?!       И вот, когда ярость утихла, его охватила жалость. Китай сидел на коленях и ревел белугой, жалея бедного-несчастного, никем не любимого себя. Конечно, он знал, что Монголия может достать для него новые каменные цветы, но он этого не хотел, ему не нужны были новые. Он хотел именно те три цветка, которые Ши-а подарил ему еще тогда, и которыми он так дорожил, и за которыми не смог уследить. Кто, ну кто из всех людей в мире мог быть так глуп, чтобы забраться в юрту Монгольской Империи... и так жесток?       Уткнувшись носом в покрывало, Китай всхлипывал и отчаянно мял ткань в руках. Цветы, его прекрасные цветы, его цветы, цветы, цветы…       Иногда успокаиваясь ненадолго, он вновь вспоминал о пропаже, и рыдания охватывали его с новой, удвоенной силой. Ему казалось, что никто не придет к нему на помощь, никто его не поймет и не приголубит, все будут только насмехаться над тем, что он плачет, как девочка, никто его не успокоит и не пообещает найти того монстра, который похитил его любимую вещь. Он плакал безутешно, горько, так, что его всхлипы были слышны даже за пределами юрты, и люди взволнованно топтались у входа, не решаясь войти и узнать, из-за чего чудаковатый господин плачет и что за чертовщина случилась в эту прекрасную ночь.       Внезапно Китай услышал крик и звуки борьбы, и поднял глаза. В юрту, отчаянно вереща, влетел Иван, а следом ворвался разъяренный Ши-а. Ван перестал всхлипывать, но слезы ручьями потекли по щекам. На подмогу гневу и отчаянию пришел страх.       Монгол был весь взъерошенный, раскрасневшийся и оскалившийся, словно бешеная собака. Он ткнул пальцем в Китай и проревел:       - Посмотри, посмотри, что ты наделал! У кого украл?! Да как у тебя рука поднялась, ты маленькая, подлая мразь!       Ван удивленно смотрел то на непрерывно сыпавшего ругательства Ши-а, то на горько плачущего Ваню, и ничего не понимал. Наконец, Монголия перестал в исступлении носиться по юрте и остановился, меча глазами молнии.       - Давай, хороший маленький мальчик, покажи, что принес мне в качестве дани!       Ваня с новой силой зарыдал и вытащил из-под рубашонки три каменных цветка. Ван почувствовал, как его спина похолодела, а в горле стало сухо и немного больно, словно он резко простыл.       - Смотри, Яо, смотри! Ты накормил его, ты пригрел его, а он тебя обокрал!       Иван бросил цветы на кровать и кинулся к Китаю.       - Яо! Прости меня, Яо! Я не хотел, мне нечем платить дань, я ведь думал!..       Он цеплялся ручками за одежду Вана и, преклонив коленки, вымаливал прощения, а Китай смотрел на него пустым взглядом, и ощущал, как его душа переполняется отвращением к маленькому, подлому вору, которого он согрел на своей груди.       Снова он полюбил ребенка – и снова был предан. Снова!       Он с силой оттолкнул Ивана от себя и спокойным, но грозным голосом произнес:       - Пошел вон.       Ваня разразился еще более жалобными рыданиями, протянул к Китаю дрожащие ручки и начал что-то неразборчиво лепетать, но Ши-а властным движением схватил его за шиворот и выкинул на улицу.       Судя по звуку, ребенок так и остался сидеть у входа и реветь. Ван завернулся в покрывало, чтобы не слышать его рыданий, а Монголия взял цветы, положил обратно в шкатулку, лег к Китаю, обнял его и прошептал на ушко:       - Извини, я расслабился. Я прикажу, чтобы нашу юрту сторожили днем и ночью, и больше никто никогда не позарится на твои вещи. Прости меня, Яо. Прости…       Он целовал его шею, вполне настроенный на получение награды от благодарного Китая за возврат любимой вещи. Но у Яо были другие планы.       - Какую такую дань тебе выплачивает освобожденная страна?