Песнь Златоглазых

      Их жизнь протекала вполне спокойно.       Со временем, правда, Китай заметил, что Монголия все чаще и чаще уезжает в длительные походы без него, и часто возвращается как в воду опущенный. Но, если Ван задавал соответствующие вопросы, Ши-а быстро натягивал на лицо неискреннюю улыбку, и говорил, что все в порядке.       Китаю не нравилось, что монгол снова врет, но, осознавая, что тот просто почему-то не хочет его беспокоить, он глотал обиду. В конце концов, было глупо верить, что ложь исчезнет из их отношений.       Отношений?       Поскольку Яо уже более-менее начал говорить на местном языке, да еще и завел привычку выходить на улицу не в пышном ханьфу, в удобном монгольском платье - которые он часто одалживал у Ши-а - его отношения с монголами улучшились, и вскоре он даже мог сказать, что у него появился первый настоящий друг. Этот молодой, обаятельный парень и рассказал Вану, что все идет крахом, и что Монгольская Империя, кажется, уже давно должна была кануть в лету. Ван пытался разговорить Ши-а, оперируя тем, что уже все знает, но тот все так же усиленно продолжал делать вид, что ничего не изменилось, хотя с каждым днем становился все бледнее и апатичнее.       Периодически Китай встречался с какими-то людьми славянской внешности, и, судя по их выразительным лицам, они его узнавали. Если им удавалось завести разговор с Яо (он всегда с удовольствием практиковал язык, выученный на Руси), то они непременно роняли какую-нибудь как будто бы и не важную, но многозначительную фразу. Последний раз такой фразой стало неоднозначное "уже скоро", и это "уже скоро" до дрожи напугало Китай.       Сидя в тени дерева, Ван шил для Ши-а - он не знал, какой страной теперь называть его - новую шубу и разговаривал со своим товарищем.       - Слышал, Ван, - шутливо произнес Азамат, закинув руки за голову и глядя в голубое, безоблачное и безмятежное небо. – В твоей стране восстание!       Китай встрепенулся.       - Восстание?       - Какая-то секта сминает все на своем пути, желая свергнуть наше, монгольское правительство. Мы уже давно не то же, что сидит там, на твоем троне, но некоторые новости до нас доходят, хоть и с большим опозданием. Может быть, сейчас восстание уже завершилось. Но они говорили, что их ждет пришествие нового бога, и еще, что они… ищут тебя.       Ван задумчиво взглянул на сомкнувшего веки юношу. Он был уверен, что его народ ненавидит его за предательство, что кто-то монгольский занял его место и перенял его "властью, данной мне", и поэтому уж точно не мог поверить в сказку о свержении монголов с трона Поднебесной. Но Азамат, хоть и говорил шутливо, выглядел серьезным.       Неожиданно к ним приблизился Ши-а, подобно кошке, умевший появляться словно из-под земли. Китай вскочил, сжимая в руках шубу, его товарищ тоже встал и почтительно поклонился, нарочито на китайский манер, издеваясь над тем, что его страна проводила слишком много времени с, пусть и дорогим его юному сердцу, но все же иностранцем. Не в меру бойкий, Азамат, как и многие его ровесники, совсем потерял страх перед златоглазыми, и вел себя как хотел, но Ши-а стойко проигнорировал его дерзкий жест.       - Яо. Пойдем со мной.       Китай, не оказывая никакого сопротивления, кивнул Азамату на прощание и прошел в юрту вслед за любовником. Там монгол отобрал у него шубу, накинул на себя, и повертелся перед зеркалом.       - Ах, если бы мех мог согреть меня так же, как твое тело!       Уже давно научившийся понимать Ши-а с полуслова, Китай подошел к нему и крепко обнял сзади.       - Что тебя беспокоит?       Ответа не последовало, монгол только шумно сопел. Ван вздохнул, а затем поцеловал любовника в щеку, в шею и в плечо, привычно намекая на соитие. Ши-а счастливо улыбнулся, скинул шубу, и накинулся на Вана.       - Какой же ты сладкий, ягненок! Боже, как я хочу, чтобы ты всегда был моим...       - Так и будет.       Китай смеялся, всецело отдаваясь страсти и желаниям, слабости своего тела. В определенной мере ему нравилось находиться в чьей-то власти, нравилось ничего не решать и ни о чем не заботиться, думать только о золоте и о себе самом. Его такой слабый ранее эгоизм превратился за эти неколько сотен лет в огромное дерево, застилавшее своей кустистой кроной его глаза. Более того, он больше не чувствовал страха за своих людей, не чувствовал жалости к тем, кто страдал сейчас, не чувствовал даже боли, когда Монголия оставлял кровоточащие укусы на его плечах и бедрах, не кричал, когда его грубо тянули за волосы и с силой насаживали на себя. Отголоски неприятного чувства, доносившиеся до его мозга, только сильнее распаляли Китай, только заставляли еще сильней желать близости, ласк и крови. Прежде, чем он сам это понял, боль обратилась в удовольствие, и лишь одно спасало его душу от полного падения - то, что речь пока не шла о чужой боли.       Но, даже осознав все это, Ван не испугался.       Ши-а, забывшись, рвал его на части, со всей силой впивался зубами в самые нежные кусочки желанного тела и упивался вкусом соленой крови, как волк с животной страстью разрывает спину еще дрожащего и теплого кролика, как каннибал упивается своей силой, пожирая сердце врага. Действительно, сердце Китая, кажется, совсем потерявшего разум, теперь принадлежало ему более, чем полностью, а его еще недавно такое сопротивляющееся тело стало мягким и покладистым. Ши-а мог бить, мог кусать, мог быть грубым и жестким, и, до тех пор, пока он знал меру, глаза Вана не омрачали слезы - кроме, разве что, слез счастья, когда монгол возвращался из затянувшегося похода. Ши-а пожирал его, как теленка, зажаренного по случаю большого праздника, и Ван шел на этот праздник с радостью и предвкушением, пусть и знал, наверное, что его ждет.       Монгол взревел, сходя с ума от счастья и удовольствия, шлепнул Китай по алевшей от укусов и ударов ягодице, и нежно поцеловал в разомкнутые губы. Ван пытался восстановить сбившееся дыхание.       - Извини, я снова дергал тебя за волосы.       - Правда?..       Китай рухнул на постель, не чувствуя ног. Ши-а слизнул кровь, бегущую по его плечу, и улыбнулся.       - Любишь ли ты меня?       - Люблю.       Довольно скоро Ван заснул. Монгол любовался им, рассматривая синяки на руках и бедрах, гладя мягкие, влажные от пота волосы, и прислушиваясь к ровному дыханию. Он бы хотел, чтобы так было всегда.       Да, он бы очень-очень этого хотел.