Песнь Златоглазых

      Словно призрак блуждая по лагерю, Ван не чувствовал ног, не чувствовал рук. В его голове никак не могла уложиться мысль о том, что все закончилось, что Ши-а и правда не вернется.       Серьезно. Разве может ОН не вернуться?       Собирая вещи, Китай раз за разом перечитывал письмо и снова и снова рыдал. Он и правда умер? Ему и правда отрубили голову? Это правда сделал Иван?.. Скажите, скажите, ведь все это – лишь сон?! Он проснется...       Много вещей он с собой не взял. Забрал кулон, о котором писал Азамат, свои каменные цветы, и небольшой ларец, который ему передал проводник, представившийся как Балам. В ларце Китай нашел прядь волос Ши-а, испачканных в крови, но по-прежнему волнистых от постоянного ношения кос, а еще две маленькие сережки с желтыми топазиками, красиво смотревшимися в золотом обрамлении.       Его извинения.       Он еще извиняется!       Задолго до восхода солнца они с Баламом сели на коней и медленно двинулись в путь. Монгол сжалился и рассказал Вану, что все произошло, когда кто-то из вражеских солдат поразил лошадь, на которой сидел Монголия.       Ши-а не удержался в седле и упал, и, прежде чем он успел встать, дьявольский ребенок оказался возле него. По глазам своей страны Балам понял, что тот уже не надеется выжить, и в последние мгновения своей жизни трезво оценивая ситуацию.       Ребенок на поле битвы, а он пытается мыслить трезво! Как будто он когда-то это умел, о, Шанди!..       ...Поэтому, как и было условлено, Балам приготовился скакать в лагерь, чтобы передать Китаю записку. Однако прежде он должен был убедиться, что Улус мертв, чтобы не вышло печальной ошибки.       Старый, закаленный боями вояка, Балам содрогнулся от воспоминания о том, что тогда произошло. По его словам, он успел подъехать почти вплотную к Ши-а и даже приготовился схватить Ивана за шиворот и спасти жизнь воина, когда услышал отвратительный влажный звук, и увидел, как голова монгола покатилась по земле.       Будь он хоть трижды страной – кто бы смог выжить, лишившись головы?       Мальчишка хорошо знал, как нападать.       Балам подъехал к голове, срезал локон волос, и бросился в лагерь. Ему было ясно как никогда: его армия проиграла. Должно быть, он – единственный выживший. И он ненавидит себя за это. Будет ненавидеть всегда, всю жизнь, пока его сердце не содрогнется в предсмертном рывке. Да...       Пустой, обветшалый лагерь остался позади. Они неспешно ехали, почти не разговаривая, каждый занятый своими мыслями.       Выл ветер, шептали деревья. Был май. Китай смотрел на спутанную гриву своего коня и пытался сдержать рвущуюся из груди истерику, когда что-то холодное обожгло ему шею, едва коснувшись кожи.       Вздрогнув от этого чувства, он поднял к небесам влажные глаза и с суеверным ужасом увидел, как с неба падали, мирно покачиваясь, маленькие, легкие, белые снежинки.       Не достигая еще не обогретой весенним солнцем земли, они таяли, но это ничего не меняло, не делало момент менее пронзительным и ужасающим для него. Воздух был изрезан белыми кусочками мягкого льда, которые, опускаясь на горячие щеки Вана, превращались в капельки воды и смешивались с его слезами, и убегали прочь, словно пытаясь смыть с его щек болезненный румянец. Мир вокруг молчал, и только маленькие, мятежные снежинки падали с серого неба.       А он...       Он плакал, как плакали небеса, роняя холодные, противоестественные слезинки. Казалось, весь мир бился в отчаянии вместе с Ваном, весь мир провожал в последний путь кого-то огненного, безудержного и бесконечного, кого-то могущественного и ныне такого бесславного и безмолвного. Холодная, злая, так хорошо знакомая зима снова смеялась, снова пришла не в свой час.       В день, когда умерла Цинь, тоже пошел снег.       Лес стоял недвижный, зловещий, далекий, и лишь верхушки деревьев слегка припорошил снежок. Природа замерла, задержала дыхание, закрыла сине-зеленые очи. Лишь ветер дул, лишь листья шумели, лишь с майского неба продолжал тихо валить снег.       Собрав всю силу в кулак, Китай обернулся в последний раз и пришпорил коня. Снег никогда не идет просто так. Снег слишком мудр для того, чтобы идти просто так. Снег всегда приходит, чтобы смеяться над ним.       Зима всегда приходит, чтобы холодными поцелуями снять огонь с его лба.       И самым ужасным, что он имел сейчас, оказалась память. Он помнил, как когда-то прятался за деревом, боясь взглянуть на незнакомую златоглазую девушку, как прижимал маленького мертвого ребенка к груди, как бежал по дворцу, радуясь, ища цветы для любимой жены, а потом едва переставлял онемевшие ноги, со всех сторон поддерживаемый людьми, оплакивая Цинь. И сегодня он шел, вернее, брел, верхом, снова одинокий и растоптанный, снова оплакивающий, и снова золотой.       Почти такой же золотой, как и тот человек, который никогда золотым не был.       Смерив свои воспоминания с тем, что он знал о своей родине, Китай мог сказать с уверенностью, что и для него, и для его народа Монголия и монгольское нашествие было чем-то сродни буре, шторму, в глазу которого он оказался, в самом центре которого он варился в собственном соку последние двести-триста лет.       Сколько именно - он не помнил.       Подобный дикой буре, Монголия поднялся до небес и рухнул вниз, как и завещал ему демон его снов.       Подобный дикой буре, Монголия умер, навсегда оставшись живым в сердце и душе Китая.       Ван сорвал с руки "защитное" серебряное кольцо и в ярости швырнул его в протекавшую неподалеку реку.       Тем временем лагерь скрылся вдали.       Монгольская Империя скрылся вдали.

Конец третьего акта.