Песнь Златоглазых

      На середине пути его спутник умер. Просто упал с лошади и больше не поднимался.       Ван позвал его несколько раз, а потом взял его коня под уздцы, довел до ближайшего города и там продал, беспечно рассыпав вырученные деньги по дороге. Балам не смог простить себе того, что не умер на поле боя, вместе со своим предводителем и своими людьми, не смог пережить своего позора. Ван понимал его.       Куда Китай ехал? Куда глаза глядят. Возвращаться в Поднебесную он смысла не видел – наверняка его люди не смогли бы простить ему его предательство и не хотят его видеть.       Когда он предал их? Когда не оказал сопротивления Монголии, разумеется.       Он и его верный конь просто тихо волоклись куда-то далеко. Животное стало последним другом Яо, и тот неоднократно говорил ему это, трепетно заглядывая в умную, вечно печальную морду, и получая в ответ тихое, сочувственное ржание.       Очень скоро Китай перестал считать дни, проведенные в бесконечном путешествии, и только ждал, пока его не настигнет неминуемая смерть. Засыпая каждую ночь, он тайно надеялся не проснуться утром, но отчего-то вновь и вновь просыпался, как бы ни звал и ни манил Костлявую к своему ослабшему телу.       Его мысли были заняты осмыслением всего, что произошло, тоской по любовнику и жене, и, в определенной мере, жалостью к самому себе. Как ему теперь жить, куда деть себя?..       Впрочем, все эти чувства не были для него незнакомыми. Плетясь вдоль дорог, рек, через поля и леса, по чужим и незнакомым улицам редких деревень, он вспоминал, как однажды уже шел, с таким же трудом переставляя ноги, и так же не видя цели и конца своего пути. Странно, что, завернувшись в пелену дворцов, золота и шелка он забыл о том, как все начиналось, о том, что гналось за ним ночами, и о женщине, которая приютила его, уставшего, окровавленного, боящегося ночной тьмы в своем маленьком доме.       Она была тем, что через много лет люди назвали бы ведьмой. В селении ее не любили, обвиняли в черных делах, и потому Вану было запрещено показываться кому-либо на глаза, дабы соседи не решили, что она вызвала златоглазого демона.       Но, разумеется, его нашли.       Сейчас, будучи уже более чем двухтысячелетней страной, он не понимал, почему испугался тогда. Но из песни слов не выкинешь – и маленький, перепуганный Китай бросился тогда бежать, словно в тех людях, что увидели его, в их злых и черных глазах воплотилось то черное существо, когда-то нападавшее на него по ночам.       Добежав до дороги, Ван побрел куда глаза глядят, понимая, что вернуться к матери – а он наивно считал ведьму матерью – он уже не может. Никогда, никогда.       Но идти было трудно, больно. Он был бос, и постоянно колол себе чем-то ноги, и плакал от боли, ужаса и одиночества, и насекомые ели его кожу. Он не любил одиночество, он боялся одиночества. Даже когда тьма гнала его сквозь бамбук, пытаясь сожрать, ему было легче, чем сейчас – он хотя бы не был одинок.       Повозка, проезжавшая мимо, остановилась. Извозчик поинтересовался, почему мальчик бредет один и не нужна ли ему помощь. Китай взглянул на взрослого с надеждой и детским отчаянием, на мгновение всей душой успев поверить, что добрый человек прекратит боль, съедающую его тело, но тот в праведном ужасе пришпорил лошадей и умчался вдаль.       Это сейчас люди знали, что золотые глаза – небесный мандат. Во времена Императора Яо Ван был уродом, монстром, демоном, непохожим на всех остальных людей – а потому пугающим и всеми ненавистным.       Иронично! То, за что его впоследствии любили, тогда он ненавидел всей душой.       Вспомнив об Императоре Яо, он вскрикнул. Кажется, во всем мире нет человека мудрее его, и он уж точно знает, кто Ван и откуда, и как ему вернуться домой, туда, где его не будут бояться и избегать из-за цвета глаз.       Китай помнил, как эта мысль придала ему сил, и с каким воодушевлением он продолжил свой путь, уже куда более уверенно переставляя свои маленькие ноги. Да, дойти до столицы, встретиться с императором, и все узнать, и найти свое место в мире, и вернуться, наконец, домой...       Другая проезжавшая мимо телега тоже остановилась, но Ван уже не ждал помощи, зная, что человек испугается его и убежит.       «Эй, малыш, далеко идешь?»       «В столицу», - буркнул Китай, поднимая глаза и мрачно глядя на возницу, которому оказалось не больше двенадцати лет. Растрепанный, курносый, с вечно насмешливым выражением смуглого лица, юноша присвистнул.       «А ты, никак, демон, или дух? Откуда ты?»       «Я не знаю. Я иду в столицу, чтобы спросить императора Яо об этом и вернуться домой».       Юноша почесал затылок и улыбнулся.       «Ну, что ж. Садись, подвезу».       Ван запрыгнул в тележку, не веря своим ушам но и не заставляя просить себя дважды, и они поехали. Парень, представившийся как Сяолун, вез на продажу в город просо, потому что в его деревне этого самого проса было столько, «хоть попой кушай». Сяолун оказался веселым, но очень простым парнем, из тех, про которых много лет спустя скажут «простота – хуже воровства», тем не менее, даже спустя много веков Китай помнил его имя и лицо, с забавными, лисьими глазами и насмешливой, но доброй улыбкой, в которой не доставало нескольких зубов.       Он привез Вана в столицу и повез на рынок. Понятное дело, отправлять ребенка к Императору Сяолун не планировал, справедливо полагая, что это неисполнимая детская мечта, вроде полета на драконе или свадьбы с небесной ткачихой. В его планах было отвезти малыша в свою деревню и наречь своим младшим братом, ибо погрязшей в нищете семье не хватало лишних рук, а грязный, одетый в рваные лохмотья ребенок явно никому не принадлежал.       Но судьба желала иначе. Как раз в тот момент, когда они были на базаре, на него по чудесной случайности пришел и Император. Даже спустя много лет Китай не мог сказать, было ли это совпадением, или же Яо на базар именно в этот час привела его природная мудрость, но в любом случае карты легли как нельзя более удачно для Вана - и, если бы он не помнил все до мельчайших подробностей, то уверовал бы в то, что эта встреча была лишь сном.       Он спрыгнул с телеги, невзирая на попытки Сяолуна удержать его, и кинулся к Императору. Если бы он замешкался на секунду – его бы повязала стража, если бы он рванул чуть раньше – его бы схватил Сяолун, если бы… Так было ли это случайностью, то, что он смог схватиться за подол Императора, то, что Император заглянул в его глаза, то, что у них была эта решающая секунда контакта, или же снова все шло так, как хотела судьба?       Конечно, люди были возмущены такой наглостью незнакомого ребенка, и стража хотела схватить его и приговорить к ста ударам бамбуковыми палками, но Император Яо успел взглянуть в глаза мальчишки, и сразу же все понял. Он ведь был удивительно мудрым правителем.       Китай отвели во дворец, выкупали, отобрали лохмотья, и наказали ждать Императора. Когда тот пришел, Ван, абсолютно голый, но еще не умевший стыдиться наготы, сидел на полу и завороженно смотрел в окно, за которым открывался самый прекрасный в его жизни сад - сад, навечно запечатленный на его маленьком сердце. Яо задержал свой взгляд на ребенке, а затем достал меч и играючи начертал на спине Вана два иероглифа: «Ван Яо», намекая, что этот мальчишка принадлежит ему.       «Запомните», - сказал он слугам. – «Этот ребенок ваш брат и друг, и каждый, кто попытается навредить ему, будет лишен головы».       А Китай в это время рыдал от дикой боли, растекавшейся по всему телу от израненной спины.