Песнь Златоглазых

      Ван и конь остановились у огромного, прекрасного водоема, простиравшегося так далеко, что другого берега не было видно.       - Это море? – вслух спросил Китай, ни к кому толком не обращаясь, подошел к воде, зачерпнул немного в ладонь и отпил. Пресная.       - Озеро? – он снова окинул водоем взглядом, поражаясь его величине и чистоте. Его конь, склонив голову, тихо пил, а сам Ван сидел на чуть пологом берегу и любовался пейзажем.       Впрочем, вскоре он ощутил болезненное желание окунуться, смыть с себя многолетний слой дорожной пыли. Скинув истрепанную одежду, Китай резким движением нырнул в воду, слегка испугав мудрую лошадь. Знакомое ощущение блаженства захлестнуло Вана с головой, несмотря на то, что вода была холодной. Мышцы саднили от усталости, на виски словно надели железный обруч, и Китай без сил повис в воде, положив голову на берег, стараясь расслабить каждый мускул. Хотелось заснуть и оставить весь мир и все путешествие позади себя, раствориться в воде и превратиться в хрустальную медузу, вольную плыть, куда захочет, не скованную ни обществом, ни разумом, ни обязанностями...       Но он не закончил свои воспоминания.       Так, Император Яо написал свое имя на его спине. Что же было дальше?       А дальше он стал жить во дворце, среди наложниц и дорогих кушаний, не зная боли и голода, и его изрезанные ноги вскоре зажили. Тьма все еще пугала его, и он отказывался спать без хотя бы слабого источника света, но вскоре не только его тело, но и его разум начали приходить в норму. Монстр из тьмы больше не приходил. И поскольку имени у него не было, все очень скоро начали звать его просто Ван Яо, и он не противился, считая великой честью носить имя доброго и мудрого Императора. Очаровательный, улыбчивый, открытый и необычный ребенок, он быстро стал всеобщим любимцем, и, к стыду своему, ни разу не вспомнил ни о ведьме, ни о Сяолуне. Его золотые глаза сравнили сначала с солнцем, а потом - с золотом, и он начал действительно гордиться ими, с определенным высокомерием глядя на черноглазых вокруг себя - Китаю очень хотелось думать, что это высокомерие быстро выветрилось из него, ведь сейчас, вспоминая Дзи Хуа и безумную, но сладкую Цинь, он начинал стыдиться не только своей молодости, но и детства - детства, в котором он, пусть и не так масштабно и четко, как Чунь Лин, но тоже предполагал возможность геноцида и своего собственного Особого Рождения.       Все в этом мире взаимосвязано и ничего не бывает просто так. Он не вспоминал о тех, кто помог ему попасть в столицу – теперь не вспомнят о нем. Он позволял себе принижать людей за цвет глаз - и теперь его народ принижают за то, что он его, за то, что они китайцы. Он сам разрушил все, сам потерял все, сам...       Его конь мирно пасся неподалеку, над озером медленно сгущались сумерки. Ван выбрался из воды и опустился на колени, не одеваясь, устремив взгляд куда-то вглубь себя. Тишину нарушали только птичьи голоса, да звериный рык, которого Ван не боялся, с которым Ван почти сроднился за время своего пути. Не двигаясь, он нависал над недвижным зеркалом озера, задержав дыхание, и казалось, что природа, дышащая с ним в унисон, тоже затаилась.       Будучи романтичной натурой, он выдумал для себя легенду о прекрасном лесе, в который его тянуло, о ненавистных дворцах, которые ему осточертели, и какое-то время свято верил в свою дикую, охотничью душу, но сейчас, действительно дикий, одинокий и беззащитный перед огромным лесом, в котором нужно было не только защититься от зверей, но и найти кров и еду, он понимал, что всю свою жизнь был не большим, чем глупым юнцом, который не пережил бы и пары часов в лесу, способным лишь писать максималистские стихи о прекрасной и такой манящей природе, о том, как здорово спать под звездами - хотя сам всегда спал под одеялом, как здорово питаться плодами - хотя сам никогда не ел их сырыми, и как плохо влияют на людей города - хотя сам покидал их только в колеснице. Но теперь он многому научился, теперь, пусть он и не мог постоять за себя, он хотя бы знал, как убежать.       Наконец, он сорвался. Резко дернувшись вперед, он с силой сжал проплывавшую под прозрачной, как хрусталь, гладью воды рыбу и вытащил ее на воздух. Несчастное существо, извлеченное из привычной сердцу и телу среды, отчаянно трепыхалось в руке, разевало рот и вертело глазами, чей взгляд был пуст и лишен даже зачатка разума - но полон горячего желания жить.       Чтобы хотеть жить не нужно быть разумным.       Китай распластал добычу на камне.       …Когда он впервые застал любовника за ловлей рыбы таким… оригинальным способом, он был крайне удивлен. Следящий за добычей, Ван ничего вокруг себя не видел, и не слышал, как монгол неоднократно позвал его по имени.       Ши-а тихо присел рядом с китайцем, удивленно глядя в его остекленевшие глаза, и испуганно вскрикнул, когда тот резко дернулся вперед. Синие волны моря скрыли белые руки Китая, намочили его красные шелковые одежды, но Яо, в отличие от взволнованного Монголии, это не напугало, и медленным, уверенным движением он вынул из воды блестящую, еще живую рыбу. Только тогда взволнованное дыхание монгола донеслось до него, и Ван бросил на Ши-а удивленный взгляд.       - Ты давно здесь?       - Давно. Где ты научился рыбачить таким странным способом? Рукой схватил...       Китай поднялся на ноги, сжимая отчаянно бьющееся животное двумя руками. Рыбина двигала плавниками, хлестала хвостом по коже, и разевала рот в немом крике, прикладывая все свои малые рыбьи силы, чтобы вырваться и вернуться в родное, бесконечное, опасное и такое любимое море.       Или же Ван излишне драматизировал.       - Меня жена научила. Когда она сделала это в первый раз, я очень испугался.       И правда, глядя в стеклянные глаза Цинь, он страшно боялся. Когда же она со стремительностью дикой кошки бросилась в воду, Ван и вовсе закричал. Девушка рассмеялась и вытащила из озера небольшую рыбешку.       - Как ты это сделала?!       - Это совсем не сложно.       Китай смотрел на отчаянно дергающееся существо в белых девичьих руках, смотрел, как крепко Цинь вонзает пальцы в его серебряную чешую, и чувствовал непередаваемую жалость. Он буквально слышал, как рыба кричала, как по-своему, по-рыбьи плакала и с тоской глядела на родной водоем, в котором, возможно, у нее остались родные, любимые и дорогие. Вид этой агонии перепугал его.       Или же он снова лишь драматизировал?       Китай взволнованно протянул руки к жене.       - Отпусти ее, пожалуйста!       Цинь засмеялась.       - Вы глупы.       - Ты похож на дикого кота, - улыбнулся Ши-а. – Такой же грациозный и стремительный, и такой же способный стать домашним, стоит лишь приласкать его.       Ван засмеялся.       - Когда Цинь поймала так рыбу, я испугался и попросил ее отпустить несчастную. Я и подумать не смел, что сам займусь рыболовством.       - Но теперь ты сможешь вдоволь насладиться своей силой и беспомощностью своей добычи. Ты - бог, а она - лишь маленькая песчинка в огромном мире, подвластном одному тебе, ягненок. Лучше всего сразу отрубать голову.       Яо посмотрел на него и увидел в золотых глазах одну лишь жажду крови, заменившую собою разум. Рыба продолжала отчаянно трепыхаться, крепко зажатая в тонких, грациозных пальцах, шевелила жабрами и с ужасом, и с отвращением смотрела на своего убийцу.       Резко выбросив руку в сторону, Ван выпустил ее, и с тихим плеском несчастное существо вновь обрело свободу, устремившись в родную морскую глубь, уже не помня пережитый страх и того, кто вернул ей жизнь.       Ши-а усмехнулся и подошел к нему.       - Ты глупый.       Маленькая рыба, отчаянно ударяя хвостом по камню, сантиметр за сантиметром приближалась к заветной серебряной воде, напоминавшей в этот сумеречный час расплавленный свинец. Китай молча смотрел за тем, как она уползала, раз за разом разевая рот, поднимая жабры и без остановки тянясь к своей мечте – свободе и спасении, видел, как каждая ее чешуйка, каждый кусочек ее рыбьего тела был полон безграничного, отчаянного, трепетного желания жить.       С тихим хрустом Ван вонзил нож в холодное тело, и голова, в последний раз содрогнувшись в немом крике, скатилась по камню и плюхнулась в воду.       Хотя бы часть несчастной вернулась домой.       Возможно, Ван больше не драматизировал.       Разделывая добычу, Китай посмотрел на свое отражение в воде и ухмыльнулся.       - Я глупый.