Песнь Златоглазых

      Не испытывая никакой надежды, ничего не ожидая за поворотом, они ехали и ехали, потеряв счет дням и забыв, в какую сторону света держат путь.       Возвышенности сменялись низинами, солнце дождем, зной морозом, но конца путешествия не было видно. Впрочем, у него и не могло быть конца, как не было и цели – Китай просто шел, поглаживая верного коня по исхудавшему боку, чувствуя себя живым до тех пор, пока был на ходу.       Тяжелее всего приходилось в туманы. Ван еле плелся, опасаясь случайно угробить и себя, и лошадь, не видя ничего на милю вокруг, с трудом различая собственные вытянутые руки. В один из таких дней, когда вечером небо напоминало залитую чернилами вату, а утром весь мир окутал густой синеватый шелк, путешествие продвигалось особенно медленно, перед каждым шагом приходилось ощупывать землю стопой, и Яо содрогался от собственной беспомощности и эмоционального напряжения, дрожал при мысли о том, какие монстры могут прятаться вокруг и смотреть на него, хищно улыбаясь, какие опасности могут поджидать за углом, притаившись, притихнув, дожидаясь, когда вооруженный одним лишь маленьким ножом путник поравняется с их синим укрытием.       Но туман не может длиться вечно. Ничто в мире не может длиться вечно, и даже он, Китай, однажды должен найти свой конец. Путь не может быть нескончаемым, его ноги однажды должны будут прекратить идти - ведь он уже почти их не чувствовал - и он должен будет все же найти свою смерть, за укутанным в тумане деревом, под серым, чернильным небом, в холоде, который сковывал руки и плечи и заставлял крепче припадать к теплой шее усталого коня. Туман не может длиться вечно, жизнь не может длиться вечно, пытка должна иметь финал. Ему отмерили много, очень много лет, и много удивительной, неповторимой силы, и теперь настало время забрать у него дар, который он не смог оценить по достоинству и использовать так, как того требовало его могущество и уникальность. Он не смог стать тем, кто был нужен его народу, он не смог оправдать надежды, возложенные на него предками, он...       Серая пелена рассеялась, и глазам Китая предстали огромные, простирающиеся до горизонта рисовые поля.       Рисовые поля!       Не давая себе ни минуты на размышления, будучи не в состоянии от переполнявших его чувств вспомнить даже свое имя и не веря, не смея верить своим глазам, Ван пришпорил коня и бросился вниз, туда, от волнения не чувствуя рук и лишь слыша глухое биение собственного сердца, отдававшееся болью во лбу. Воздух бил в лицо, дыхание перехватило. Он был охвачен смесью восторга и ужаса, переполнен феерией ощущений, будто до краев залитый водою кувшин.       Не будучи уверенным, что это Китай, осознавая, что это просто невозможно, чтобы это был Китай, зная, что это никак не может быть Китай, а в случае, если ему и правда несказанно повезло наткнуться на родные земли, всем сердцем надеясь, что за время его отсутствия язык не сильно поменялся, он впился в гриву лошади, припал к ее шее, задыхаясь, захлебываясь, дрожа в безумных, диких рыданиях, и отчаянно, взволнованно, из последних сил, теплившихся в его изнуренном теле, закричал:       - Люди! Люди, меня кто-нибудь понимает?!       Тишина прокатилась над мрачными фигурами, согнутыми над рисом, тишина была ему ответом, тишина обволакивала его и говорила, что он один, одинок, потерян, в незнакомой, не знакомой ему земле. Ван в ужасе, в отчаянии скакал галопом, не разбирая дороги, не в силах заставить коня остановиться, охваченный уверенностью, что дышит лишь до тех пор, пока в лицо бьется ветер и пока он несется, единый во своим единственным во всем мире другом, но вскоре мудрый конь замедлил шаг сам и остановился, пытаясь отдышаться. Руки Китая тряслись, в горле пересохло, и лишь короткие слова вылетали изо рта, падая, разрывая глотку, словно он живьем глотал морских ежей:       - Кто-нибудь меня… понимает…       Неожиданно один из людей оторвался от работы и, кряхтя, разогнул спину, для удобства уперев в нее руку. Он был стар, но видно, что крепок телом, пусть возраст и давал о себе знать. Яо услышал его, повернул к нему голову - его конь стоял совсем близко к человеку - и взглянул в его черные глаза, и увидел, как они медленно увеличивались и полезли на лоб. Человек явно был охвачен ужасом, человек весь дрожал и содрогался от того, что видел, но вместо того, чтобы закричать, чтобы броситься бежать и бить тревогу, вдруг сорвал шапку с седой головы и завопил:       - Златоглазый!!!       Люди, обратившие на него внимание, услышавшие его крик и вдруг увидевшие Яо, побросали работу и ринулись гурьбой к почти совершенно невменяемому Китаю, который, казалось, ничего не видел вокруг себя, будто упал в какой-то неполный обморок, и лишь сидел на коне, впившись руками в его спутанную, грязную гриву, и чувствовал, как кружится голова. Живая волна напугала лошадь, и та, отвыкшая от толп людей, попыталась броситься бежать, спасая и себя, и наездника, но ее быстро схватили, окружили плотным человеческим кольцом и тут же любезно чем-то накормили, а всадника аккуратно сняли с ее спины и опустили на землю. Ноги Вана были ватными, он совершенно не мог стоять, почти ничего вокруг не видел и просто упал, как мешок, на руки взволнованных людей, схватив кого-то за пальцы, сжав их трясущимися руками и тихо прошептав:       - Поговорите со мной, прошу.       И люди говорили. Наперебой они поражались таинственному появлению златоглазого, о котором они лишь слышали в легендах своих прадедов, в их деревеньке, ужасались его усталым видом, рваными, бедными одеждами и растрепанными волосами, полными земли и грязи, и аккуратно, словно больного ребенка, несли его к домам, передавая из рук в руки, как драгоценную реликвию.       Находясь почти в беспамятстве, с головой погруженный в океан родных слов и человеческого тепла, купаясь в словах, тонах и голосах, Китай вдруг снова ощутил себя в том холодном, чистом озере, в котором как-то плескался, мечтая о единении с природой и вечном одиночестве - и сейчас он понимал, что для него не было ничего прекраснее, чем быть со своими людьми, чем быть их частью и их сокровищем, чем дышать запахами их тел, чем слышать осмысленные звуки, вылетавшие из губ разумных существ, и касаться тканей, кожи, волос, сжимать пальцы, словом, быть в обществе, быть в толпе, и никогда, ни за что не быть одним в этом огромном, диком, чуждом мире. Живая вода человеческих существ захлестнула его, безусловно, изменившиеся за долгие годы, но все равно знакомые слова окутали его, словно волны кристально-чистого озера или самое теплое во вселенной одеяло, и прежде, чем потерять сознание, он увидел перед собой лицо человека с реденькой короткой бородкой и абсолютно лысой макушкой.       «Совсем как то странное животное с блестящей кожей, верно?», в мыслях спросил сам себя Китай, слабо рассмеялся и уснул.