Песнь Златоглазых

      Странно было уезжать из Кайфына, а приезжать в Пекин. И слово-то какое странное: «Пе-кин», «Пе-кин», «Се-вер-ная сто-ли-ца». Невероятно! Он и предположить не мог, что все изменится настолько.       Люди глядели на него с восторгом, кричали и бросали цветы. Он поймал желто-розовый пион и трепетно вдохнул аромат лепестков, а затем высунулся из рикши и отдал его какой-то маленькой девочке. Ребенок счастливо рассмеялся и убежал.       Китай осматривал незнакомый ему город и восхищался, и был охвачен самой безумной смесью чувств. И было чему восхищаться, и было от чего дрожать, ибо контраст между той бедной деревушкой, куда он случайно прискакал, и Северной Столицей был колоссальным, невозможным, невероятным. Но если там, среди рисовых полей и крестьян, он задыхался от ощущения себя как дома, то здесь, в блистательном Пекине, он чувствовал ужас от его яркости, богатства и красоты, был скован паникой. Он сотни лет жил среди кочевников и не мог сразу же вернуть себе привычку к богатым городам и дворцам. Пахло чем-то сладким, а еще вареным рисом, и контраст с запахами навоза, пота и мочи, исходившими от монголов, больно бил по вискам.       Но именно так пах его Ши-а, хотя Ван и ругал его за нечистоплотность, и теперь, среди помпезности столицы, среди красоты одеяний господ и министров, его сердце сжималось от тоски.       Впрочем… Монголия мертв. Монголия принес много боли. Те, кто причиняют боль, умрут рано или поздно.       А поскольку все причиняют боль, то все умрут. И до тех пор, пока он жив, он не должен отчаиваться, должен наслаждаться каждым вдохом, каждым глотком ароматного, сладкого, родного и оттого до слез горького воздуха. А Ши-а, Чунь Лин и безымянный ребенок будут ждать его в загробном мире, как и обещали.       А он будет ждать там уже большого Ваню, которого одновременно и любил, и ненавидел.       …Император улыбнулся, встрепенулся, вскочил со стула и кинулся к Китаю, схватил его под мышки и расцеловал в обе щеки. К стенам прижимались министры, падавшие ниц, стоило Вану посмотреть на них, а стол ломился от дорогих яств.       - Небеса милостивы! – простонал император. – Вы вернулись, и даже сами!       Это был полный, невысокий человек сорока лет, по монгольскому обычаю не мывшийся и редко менявший белье. Ван мог бы задохнуться от великолепного амбре, которым обладал правитель, но был слишком привычным к этому, ибо с не менее яркими ароматами долгое время делил постель. Чжу Ди окропил его лицо слезами, еще по разу поцеловал в щеки, будто счастливый отец, и отошел, критично его осматривая.       - Нет-нет-нет, никуда не годится. Ты слишком худ, слишком загорел и слишком бедно одет. Ты – империя Мин, и должен соответствовать этому званию. Подумай об этом!       Ван выпрямил спину, взглянул на императора золотыми глазами, и вдруг обаятельно улыбнулся, убирая длинный локон распущенных волос за ухо, вспоминая то кокетство и жеманность, что сидели в его теле почти на уровне рефлексов.       Хотя он ожидал, что его будут ненавидеть, люди наоборот были счастливы видеть его. Все непременно хотели дотронуться до Поднебесного, узнать, где он был и что видел, и потому уже вечером, тщательно причесанный и увенчанный своими каменными цветами (вопреки обычаю, согласно которому китайские мужчины должны были носить головные уборы, и который Чжу Ди легко разрешил ему обойти), он сидел в личных покоях императора и рассказывал ему о Киеве, Польше, Венгрии, а заодно и о Древнем Риме, Ване и Ши-а, о том, как вместе со своим конем он брел по миру не менее десятка лет, и о странных животных на двух лапах, которых он встретил на озере, вода в котором была чище, чем его, Императора, слезы. Чжу Ди с раскрытым ртом слушал рассказы Поднебесного, про себя отмечая, что настоящий Ван куда красивее картинок, что его голос приятнее, чем император себе представлял, и что он, пусть и имеет несколько странную манеру говорить, но весьма образован и обаятелен.       Поднявшись на ноги, Чжу Ди подошел к окну, выглянул на улицу, и вдруг, резко обернувшись, бросился к Китаю, схватил его за руки и со всей свойственной ему экспрессией заглянул в глаза.       - Я построю дворец. Величайший из дворцов в мире! Он переживет меня и моих потомков, и всегда, и вечно будет напоминать людям о твоем величии. Во веки веков!       Ван засмеялся.       - Тогда пусть его стены будут пурпурными.