Песнь Златоглазых

      Однако были и такие, кто не был рад возвращению своей блудной страны.       Возможно, эти люди просто знали его чуть лучше, чем другие, хотя это и было странно. В любом случае, не раз он сталкивался с почти открытой ненавистью в глазах окружающих, и успокаивал себя надеждой на то, что все они рано или поздно умрут, а их потомки вряд ли будут полностью осознавать пагубность его вояжа на запад, или, быть может, история и вовсе забудет о том, что он имел место быть. Возможно, он сумеет убедить всех, что был в рабстве.       Чжу Ди выполнил свое обещание. За четырнадцать лет в центре Северной Столицы вырос божественной красоты дворец, окруженный рвом Золотой воды и обнесенный великолепными пурпурными стенами - такими, о каких Ван и мечтать не смел. Но еще до того, как девять тысяч девятьсот девяносто девять его комнат были открыты для Китая и переданы в его власть, его отправили в Нанкин по важным внутриполитическим делам.       Зима в 1420 году от рождества Христова была просто ужасна. Поля покрылись огромным слоем снега, небеса безостановочно извергали из себя огромные снежинки, похожие на комья слипшегося риса, леса обеднели, и в стране постепенно вспыхивал голод. Пытались поговаривать, что причина бедствия – возвращение неверного Вана, накликавшего на себя и свой народ гнев богов, но никто в это не поверил, ибо со дня его возвращения прошло уже восемнадцать относительно мирных лет.       Восемнадцать лет!       Ван смотрел на заснеженные крыши домов и не мог унять беспокойство в груди. Он вспоминал свои мысли и умозаключения о том, что снег никогда не идет просто так, и боялся даже предположить, что же предрекает эта ужасная, бесконечная, ледяная зима.       Мятежная зима!       Из пелены метели появился замерзший, раскрасневшийся человек, передавший приглашение императора возвращаться в Пекин, дабы со всеми почестями войти в новый дворец, как страна и как его сердце.       - Цзыцзиньчэн, - улыбнулся человек, и Китай увидел в его глазах что-то нехорошее.       - Цзыцзиньчэн, - ответил Ван, рассасывая это название на языке. «Пурпурный запретный город».       Пурпурный – цвет его разбитого сердца. Пурпурный – цвет его израненной души. Пурпурный – цвет его нового дворца, его новой жизни и, возможно, его новой любви.       …И они поехали. Карета с трудом ползла по укутанным снегом дорогам, а он и его столичный спутник молча сидели внутри, тщетно пытаясь согреть окоченевшие пальцы рук дыханием. Незнакомец выглядел мрачным и задумчивым и хмуро пресекал все попытки Вана завязать разговор, так что вскоре он прекратил лезть и молча смотрел в мутное окно. Из-за этого поездка тянулась невероятно медленно.       Наконец, человек оживился. Всмотревшись в окно, Китай увидел, что они проезжают по краю высокого холма, поросшего сильными хвойными деревьями, чьи зеленые лапы были лишь слегка припорошены снежком, а низы стволов были густо укрыты белым одеялом.       Проводник строго взглянул на него и вдруг произнес:       - Снимите свою одежду.       Ван поднял на него удивленный взгляд и попытался возмутиться, но язык заплетался от холода и шока, а разум не мог решить, как лучше реагировать на подобный приказ.       - Снимите свою одежду! – требовательно крикнул мужчина. – Ну же, снимайте!       Китай непонимающе пялился на него, не понимая, почему это он должен раздеваться в карете посреди дороги перед человеком, даже имени которого он не знал. Мужчина снова взволнованно выглянул в окно, явно страшно нервничая и словно боясь куда-то опоздать, плюнул сквозь зубы, и кинулся к Яо. Тот стоял в каком-то странном оцепенении, понимая, что его сейчас изнасилуют, и почему-то не в состоянии сопротивляться, будто его руки превратились в камни и срослись с боками.       Мужчина был неплох в этом деле. Дорогие одежды, подаренные самим Императором, сшитые по заказу самого Императора, были грубо сорваны, и вскоре он стоял перед человеком совершенно обнаженный, испуганно прижимая руки к груди, не зная, как скрыть свою слабость и робость перед этим большим, сильным, таинственным мужчиной - мужчиной, внимания которого (и подобных ему) Китаю сильно не хватало последние восемнадцать лет. Проводник усмехнулся, глядя на его раскрасневшиеся щеки, снова испуганно глянул в окно, а затем одним резким ударом оглушил Вана, схватил за волосы и выбросил из кареты. Тот не успел даже крикнуть, не успел даже вдохнуть.       Скатившись по заснеженному склону холма, он врезался в ель и, с явным трудом поднявшись, смог увидеть только то, как спокойно уехала вдаль его надежда на спасение.