Песнь Златоглазых

      Внутри все горело от стыда, ярости и отчаяния. Как он мог смалодушничать и не оказать сопротивления, как мог не впиться зубами в руку обидчика и не выбросить его самого из кареты? Почему не начал кричать и звать на помощь еще когда ему сказали снимать одежду?       Ван поднялся, не чувствуя отмороженных ног, и с ненавистью и ужасом посмотрел на уже скрывшуюся под снегом дорогу, на которой не было видно и следа его экипажа. Вот значит как! Решили выбросить его как надоевшую собаку, в лесу, зимой, да еще и без одежды!       Он мял и растирал пальцы рук, боясь потерять их, крича от болезненного покалывания. В ответ на его крики лес безразлично молчал, будто был пуст, мертв, холоден, и даже волки не желали поживиться его презренным мясом. Значит ли это, что сегодняшний роковой снегопад предрекает его гибель?       Нет… Нет, нет, нет, нет, черт возьми! Что он, барышня, чтобы позволить стихии и жестокости каких-то непонятных людей вот так избавиться от него? Неужели он просто сдастся и примет свою кончину в сугробе как должное, как судьбу, от которой не скрыться? Ну уж нет, ну уж нет, не дождетесь, никогда этого не будет, никогда это не случится! Он сильный. Он выберется и собственноручно отрубит голову своему чертовому проводнику, вспорет ему живот, и... Или нет, будет долго и медленно разрубать его на маленькие кусочки, наслаждаясь его криками и болью, глядя в его налитые кровью, презренные глаза…       От этой мысли Ван зябко поежился (или же причина была в холоде, царившем вокруг?). Он был зол и погружен в отчаяние, мечтал о мести, дышал ею, но даже в этом состоянии не мог представить, что позволит себе совершить подобное над живым человеком, быть таким немилосердным и жестоким. Ведь он не такой же, как его проводник, чтобы бросать кого-то умирать, страдая и мучаясь. Четвертования будет достаточно, да. Он все-таки не зверь. Как холодно…       Впрочем, ему начинало казаться, что не так уж тут и холодно. Он попробовал было идти, но по колено проваливался в снег, соприкосновение которого с кожей почти не ощущал, и каждый шаг отнимал у него едва ли не четверть часа. Взглянув на свои руки он с ужасом отметил, что они никогда еще не были такими белоснежными. Что будет дальше, он знал прекрасно, по книгам – через несколько часов на холоде он перестанет этот самый холод ощущать, ляжет на снег, почти спокойно заснет, и, скорее всего, больше никогда не проснется. Стало смешно – разве ж это смерть? Разве ж это кончина благородного златоглазого Вана? Нет, это так, издыхание, словно он и правда наскучивший домашний зверек, миловидный любимец принцев и императоров, которому нашли более прелестную замену.       Ледяная ирония и отвращение к самому себе охватили его, и, гордо вскинув голову, он вдруг довольно громко и отчетливо произнес, бросая слова в морозный воздух, будто камни в озеро:       - И был брошен я.       Лес молчал, словно в нем не было ни единой живой души, словно какая-то магическая чума выжгла все, что когда-то было живо в нем. Китай был бы рад, если бы на его голос и запах вышли звери и загрызли или съели его, ибо смерть в зубах хищников почему-то казалась более приятной, чем от холода в сугробе.       Более... Достойной, что ли?       Но царство зимнего леса было глухо к его желаниям и его чувствам, но царство зимнего леса было безмолвно и черно, как его волосы.       Снова стало смешно.       - В царстве холодов и снегов.       И какой же перестраховщик этот проводник! Снял одежду, как будто его ханьфу сильно могло согреть! Да ему было бы только тяжелее передвигаться в намокших, отяжелевших дорогих платьях, и, прилипнув к телу, они могли бы только ускорить его смерть. Скорее всего, проводник не получал приказа раздеть Китай, просто решил выгодно продать дорогую, неповторимую одежду и выручить немного денег на свадебный убор дочери.       - И лишен был я.       Серое зимнее небо насмешливо роняло свои снежинки, покрывавшие его волосы, а иней уже давно облепил брови и ресницы.       - Имперских рукавов.       А собственно, почему это случилось? Потому что он осмелился полюбить Ши-а? Монгольская Империя и Империя Юань не совсем одно и то же. Может быть, причина в том, что он не сопротивлялся захвату монголами Китая? Но он полюбил его. Каждый мог бы полюбить так же, как он, каждый имеет право на любовь - и никто не может лишить его этого права лишь потому, что он страна!       - За то, что смел любить.       Да и вообще, как он должен был сопротивляться?       Или его ненавидят как человека, много лет купавшегося в объятиях мужчины и позволявшего себе принимать в дар его кровавое золото? Как человека, смирившегося с чьими-то демонами и удобно устроившегося на костях и слезах миллионов других? Но отбросьте в сторону моральный аспект и скажите хотя бы самому себе: неужели вы бы отказались на его месте? Неужели предпочли бы умереть?       Хотя, может быть, с высоты своих двадцати, тридцати или сорока лет вы бы и отказались. Для вас, молодых, живых, пламенных, эфемерные Родина, Честь и Достоинство могут быть дороже собственной жизни и комфорта. А вот Ван привык ценить спокойствие и относительную безопасность, Ван достаточно настрадался за свою жизнь, чтобы предпочесть удовольствие в стане врага боли на поле боя. Даже ситуация, в которой он был сейчас, подсказывала, что не так уж и неверно он поступил. Умирать с воспоминаниями о прекрасном куда приятнее, чем с бесконечным сожалением об утраченных возможностях. А умер бы он, получается, в любом случае.       Конечно, он предатель.       - За то, что смел желать.       С другой стороны, возможно, его бы и простили, если бы он затерялся где-нибудь на западе и спокойно отдал свое место в Поднебесной кому-нибудь другому, более молодому, отчаянному, верному, восторженному. Но Китай – его земля, его родина, его удел, и разве может он отказаться от него? Разве может его власть быть кому-то передана? Кто еще, кроме златоглазого, может произносить великое «властью, данной мне»? Впрочем, управлялись же как-то без него столько лет…       Нет. Никто его не заменит. Никто не может быть подобен ему.       Даже если он предатель и не раскаивается в этом, никто в целом мире не может любить Китай больше, чем он.       И даже умирать в снегах родной, своей страны не так-то плохо. Он ушел на много лет, надолго покинул свои поля и реки, совершил много страшных, бесповоротных ошибок, но даже там, в объятиях Ши-а, самым сильным, самым нежным чувством в его груди была любовь к Поднебесной, была тоска по ней, и святая вера в то, что, вернувшись, он оросит свою землю слезами искупления, и что она простит его, примет его, забудет его грехи и вновь отдаст власть над собой в его руки - руки, которым само Небо ее доверило.       Руки, любящие ее и желающие о ней заботится.       И которые никогда и никому ее не уступят.       - За то, что власть в Срединном отказался я отдать!       Звук собственного голоса приятно ласкал уши и голову. Он говорит, он звучит, значит, он жив. Как только он замолкнет, как только звонкая, громкая речь угаснет в морозном воздухе - тогда он поймет, что умирает, и что пути назад уже нет. Каждое слово вселяло в него уверенность, и, хотя он не чувствовал ног и рук, но он говорил, язык все еще слушался его мозг, и он все еще пытался ползти по снегу, надеясь, что доберется до какой-нибудь затерянной, пусть даже заброшенной деревеньки.       Лес продолжал молчать, но вот снег стал реже и мельче, слегка поутих. На миг Яо показалось, что это зима услышала его и смилостивилась над ним, подарила ему короткий шанс спастись, выжить, осушить слезы, которые блестящими алмазами замерзли на щеках. Поэтому, подняв к небу мутные от рыданий, которые нельзя было сдержать, глаза, взглянув на холодную и бесконечную небесную шаль, он произнес, подставляя под снег бледные руки и содрогаясь всем ослабшим телом: - На спасение, или на погибель, была ты мне дана, скажи мне, мятежная зима?..       И вдруг почувствовал прикосновение к плечу.