Песнь Златоглазых

      Когда дверь открылась, двое людей втащили в помещение вихрастого, совсем сопливого мальчишку от силы двенадцати лет, отчаянно отбивавшегося и сыпавшего ругательства без разбору. Император взглянул на него и в гневе со всего размаху бросил палочки для еды на стол. Покрой одежды Вана он проверял собственноручно, и сам же изучил узор на предмет малейшего брака, и даже поговаривали, что сам его продумал до последнего стежка. Второго такого ханьфу не могло быть во всей Поднебесной.       Несчастного разодетого подростка бросили на пол, а проводник в ужасе вскочил на ноги.       - Государь, я понятия не имею…       - Замолчи, собака, - бросил Чжу Ди сквозь зубы. – Значит, это правда.       - Он раздел меня, - Ван тоже вскочил, опираясь руками на стол, распаляясь от чувства собственной правоты. – И выбросил из кареты, надеясь, что зима сделает все черное дело за него. Но небеса были милостивы к своему сыну…       Император взглянул на Китай и вдруг едва заметно поднял руку. И Ван, и Дон, и проводник поняли знак. Последний взмолился:       - Одумайся, ведь я был твоим другом!       Не теряя царственного величия, правитель поднялся со стула и покачал головой.       - Ты был моим другом, а стал отцеубийцей.       Китай опустил меч.       - Я не отец китайского народа, - Дон вздрогнул. – Но я ему брат.       - Пусть так. Знаешь ли ты наказание за убийство брата, друг мой?       Проводник молчал.       - Преднамеренное убийство, - заговорил Дон, пряча глаза. – Наказывается обезглавливанием.       Император кивнул. Ван обнажил меч. Проводник звонко, безумно рассмеялся.       - Не отдамся монгольской собаке! – он вдруг вскочил, выхватил из-за пояса собственный клинок, и одним движением перерезал себе горло. Кровь забрызгала блюда на столе и одежду сидевших поблизости, попала даже на царственное платье императора; кровь потекла проводнику за ворот, и где-то в стороне лишился сознания его сын, после чего был вынесен из зала. Ван издал разочарованный и отчаянный стон, быстро перетекший в крик ярости, которую уже ничем было не сдержать, и бросился к умирающему, нанося короткие, безудержные удары мечом по его груди, в исступлении раз за разом пронзая уже мертвое тело, но по едва заметному жесту правителя был схвачен руками стражников и оттащен от трупа.       Император закрыл глаза.       - Я тебя прошу, умерь свою кровожадность на ком-нибудь другом, не могу этого видеть, - Ван покраснел и нехотя убрал меч, а Чжу Ди взглянул на нерешительно мявшегося в углу Дона. – Этот мальчик спас тебя?       - Да, - Китай кивнул, чинно садясь на стул, хотя его еще трясло от ярости. – Нашел меня в лесу, обогрел, накормил и дал одежду.       Чжу Ди улыбнулся, с тщеславной насмешкой рассматривая бедное, грубое платье Вана.       - Одежду… Надежду, я бы сказал. И чего же юноша хочет в награду? Он может просить все, что душе угодно, хоть золото, хоть шелк, хоть самое теплое место при дворе.       Китай, успевший немного остыть, с отцовской нежностью посмотрел на юного Дона, но тот сконфуженно молчал, глядя на носки своих туфель.       - Думаю, он хочет, чтобы за ним сохранили его свободу, - Яо грустно улыбнулся, вспомнив их недавний разговор. – Я прав, крольчонок?       Неожиданно охотник замотал головой, поднялся со стула и упал на колени.       - Ваше величество! У меня есть две просьбы, - Император удивленно повел бровью, восхищаясь подобной наглостью - две просьбы! Тут и на одну-то не каждый бы решился. – Если Поднебесный то позволит, то я бы хотел, чтобы моя кровь искупила грех, совершенный всем китайским народом в лице того человека, чтобы Поднебесный забрал мою жизнь взамен той, что причиталась ему, - Ван в ужасе замотал головой и замахал руками, показывая, что ни за что не убьет доброго юношу, лишь благодаря которому не погиб в зимнем лесу.       - В противном случае, - заговорил Дон тише. – Если великодушие Поднебесного недостаточно велико для исполнения первой моей просьбы… Позвольте мне, - он подавился воздухом в легких и промолчал мгновение. – Позвольте мне навсегда остаться при нем.       Китай был удивлен, а вот император словно ожидал такого поворота.       - Согласен, - он властно махнул рукой, и Ван, бросившись к юноше, приподнял его за локти, с удивлением увидев, что щеки охотника влажны от слез.       Слуги аккуратно выкатили труп из комнаты и заменили испорченную еду.       …- Знаешь, - говорил Ван Дону, лежа в наскоро сооруженной на веранде постели и задумчиво глядя на цветущую вишню, чьи розовые цветы едва ли не касались его черных волос. – Я думал, что раны в сердце не заживут никогда. Жаль, что я ошибался.       - Но разве они зажили? – Дон улыбнулся, целуя его в лоб, отодвигая бархатную веточку от его головы. – Раны откроются вновь, и даже появятся новые, более кровавые и глубокие, но я бы хотел, чтобы тот шрам, который оставлю на вашем сердце я, напоминал только о хорошем.       - Однажды ты умрешь.       - И присоединюсь к тем прекрасным, кто ждет вас там. А вы, под пеленой ночи доставая свое сердце и один за другим изучая его бледные шрамы, найдете один, маленький, незначительный, и с улыбкой скажете: «ах, малыш Дон. Он любил орешки!».       Китай засмеялся и покрепче прижался к нему. То, что мальчик умрет, уже не пугало.