Песнь Златоглазых

      Ши-а, не привнесший в идею мира Златоглазых ровным счетом ничего, кроме, разве что, той странной песни, однако сумел как бы убедить Китай, что ничего страшного в них нет, и что их появление само собой разумеется и вовсе не предрекает большие проблемы на голову Вана. Именно поэтому, снова увидев золотые глаза, он даже не вздрогнул. В отличие от того, кто смотрел на него.       Высокая фигура Маньчжурии возвышалась над ним недвижимой горой, но в его глазах был страх. Может, он и слышал о том, что покоренная страна был златоглазым, однако, никогда в жизни не видевший таких глаз ни у кого, кроме самого себя, не принимал эти слухи всерьез, считая их всего лишь красивыми россказнями. Сейчас же он был перепуган и взволнован, совсем как Ван когда-то давно при виде Цинь.       Но Цинь была влюблена в него и, как женщина, не казалась опасной. Маньчжурия же был в другой ситуации.       Было смешно. Казалось, стороннему наблюдателю просто невозможно определить, кто из этих двоих захватчик, а кто жертва. Маньчжурия был напуган, растерян, а Китай дьявольски спокоен, сдержан и недвижим. Склонив голову к плечу, он криво и насмешливо улыбался, неотрывно глядя на мужчину, пред которым должен был пасть, такой маленький и хилый, завернутый в неудобные, расшитые золотом, явно уступающие практичному ципао одежды, такой кукольный и жалкий, и такой… сильный.       Захватчик молчал, крепко сжимая в ладони синий амулет, висевший у груди. Ван так же не произносил ни слова, даже дышал совсем бесшумно, и все глядел в золотые глаза, пока шея не заныла от неудобной позы. Тогда он резким движением выпрямил голову, вызвав у Маньчжурии немое восклицание, тихий страх. Неровные края синего амулета врезались в его ладонь, а желтые, словно масло, глаза Китая казались кошмарным сном, от которого сильнее всего хотелось сбежать, пробудиться. Но все было реальностью, он чувствовал боль и животный страх, будто был гладиатором, брошенным на схватку с голодным львом.       Забавно, если задуматься. Ведь маленького длинноволосого человека уже сломали, уже покорили, уже поставили на колени. Почему же он не может собраться с силами и убить его, как и было приказано? Что есть такого пугающего и нагоняющего ужас в его низеньком, безоружном, хилом тельце?       Прежде, чем маньчжур успел предпринять хоть что-то, Ван, не прекращая улыбаться, вдруг развернулся и медленно побрел вдаль, тихо шурша пышными шелковыми одеждами. В голове Маньчжурии вихрем проносилась тысяча несвязных мыслей, от планов на отдаленное будущее до размышлениях об объеме бедер Китая и том, что подадут сейчас на ужин. Фигура покоренной страны совсем скрылась за дверями, и несчастный захватчик с облегчением выдохнул, разжал вспотевшую ладонь и слизнул капли собственной крови с синего амулета и белой кожи руки.       Но странное, всепоглощающее чувство отчаяния и тоски не уходило. Его сердце словно сжимали раскаленные железные тиски, уши горели, во рту было сухо и стоял отчетливый привкус крови. Он расслышал стук начинающегося дождя, и в сто пятидесятый раз повторил самому себе, что он – захватчик, победитель, господин – но продолжал чувствовать тоску в груди и не мог отделаться от ощущения, что с детства знакомый амулет вдруг стал тяжелым, словно тонна птичьего пуха, и склонял голову к земле.       Маньчжур действительно почти опустил взгляд в пол, исчерченный трещинами и запекшейся кровью, но расслышал шаги и взглянул на дверь. Кто-то ступал к нему, легко и едва различимо, словно по мягкому болотному мху, как будто дракон проснулся, выбрался из своего озера и уже разевал пасть, чтобы поглотить заносчивого захватчика, чтобы защитить родную землю. Если не шуршит шелк, значит, это не Китай.       Но все же дверь открылась, и он увидел, что это и правда был Ван. Однако на нем больше не было расшитых золотом одежд, его хрупкая фигурка больше не утопала в расписных шелках, драгоценных камнях и собственном величии. Лишь по-прежнему золотые, уверенные, яркие глаза напоминали о том, что перед ним был тот же человек, который недавно так молча и таинственно скрылся.       Человек ли?       В маньчжурском ципао, он еще больше походил на демона, дикого зверя, загнанного в клетку, но так никем и не прирученного, закусывающего каждый день головами новых дрессировщиков. Иностранная одежда подчеркивала его девичью талию, лебединую шею, правильные черты лица и совсем незаметное, но такое сильное и крепкое мужское начало, читавшееся в широких плечах и уверенной позе, едва давший корешки листок с дерева силы, грозящийся разрастись настолько, что закрыть своею кроной небеса.       Их взгляды встретились, и Маньчжурия все понял. Тем не менее, воцарилось молчание.       Он решил заговорить первым.       Повинуясь холодному, стальному осознанию, от которого некуда было спрятаться, он медленно приблизил руки к своей шее и снял синий амулет, еще влажный от его пота и крови.       - Теперь это твое.       Китай выглядел удивленным, и не ответил. Маньчжур протянул руку.       - Не знаю, почему, - на его лице отразились ненависть, отчаяние и бесконечная жалость к самому себе. Ван по-прежнему удивленно таращил на него глаза, не понимая, что вдруг задумал этот напыщенный, гордый человек, пришедший сюда, чтобы, кажется, издеваться над ним.       - Не знаю почему, но Небеса хотят, чтобы остался ты.       Он подошел к Яо, и синий амулет тихо упал на узкую, сухую ладонь китайца. Ван с удивлением взглянул на нелепое с его точки зрения украшение, подвешенное на потемневший от времени шнурок, и снова посмотрел на своего захватчика. Тот, кажется, страдал.       Китай хотел что-то спросить, но его голосовые связки словно одеревенели.       - Я знаю, ты ненавидишь меня, - Маньчжурия задыхался от отчаяния и черного яда, растекавшегося от того места, которого раньше касался синий амулет, и всей его силы едва хватало, чтобы сдержать слезы - слезы смертника. – Знаю, что ты ненавидишь мой народ. Что он принес тебе много боли. Но ради Небес, под которыми мы с тобой были рождены, виновны они, но не их внуки. Теперь, когда я передаю тебе свой мандат, я умоляю, заклинаю, прошу тебя – назови их тоже своими братьями, обогрей и защити под своими ладонями и их тела, не отвернись лишь потому, что они - пришельцы...       При слове «тоже» Китай вдруг ясно увидел перед внутренним взором Японию и громко засмеялся.       - О чем же ты говоришь?       Отчаяние, плескавшееся в нем, придавало сил, как это почти всегда с ним и бывало, и только отчаяние помогало не упасть и не забиться в истерике - он был всего лишь проигравшим, и не понимал, почему все еще жив. Маньчжурия тоже слабо улыбнулся,       - Хотя я захватил тебя, - из его груди даже вырвался болезненный, безумный смешок. – Хотя я покорил и унизил тебя, небеса хотят, чтобы ты, а не я, был Цин.       - Откуда ты это знаешь?       - Просто чувствую, Китай. Ты тоже почувствуешь, когда настанет твой час. Умоляю, заботься и о моих людях до того момента не хуже, чем о своих. Прощай.       Скорбно опустив глаза, Маньчжурия медленно развернулся и побрел к двери. Китай смотрел на то, как он повесил свою гордую голову, как опустил сильные, налитые юным, страстным огнем плечи, и как вся его большая, внушающая суеверный страх фигура словно съежилась, уменьшилась и перестала походить на могучего дракона, скорее приблизившись к красоте старого бегемота, идущего на последний в своей жизни водопой.       Ван ощутил прилив горячей жалости к этому человеку. Подхватив темный шнурок, он медленно, с какой-то непонятной торжественностью и даже трепетом надел синий амулет, ощутив волну какого-то горячего огня, хлынувшую в грудь, в сердце, в душу, и, осмелев благодаря ей, окликнул маньчжура, почему-то задержавшегося в дверях.       - Быть может, выпьешь чаю, на прощание?