Песнь Златоглазых

      Во время войны две армии соперников могли долго спокойно стоять друг напротив друга, переговариваясь и обмениваясь шутками или же оскорблениями, но не вступая в бой. История знает далеко не один подобный случай, и многих людей это уже давно не удивляет. Между Китаем и Маньчжурией произошло как раз нечто подобное, когда они мирно сидели за чайным столом и вели светскую беседу. Особой остроты ситуации добавляло так же то, что их разговор имел мягкий, дружеский характер, словно оба забыли, при каких условиях им пришлось познакомиться, и вдруг возомнили друг друга старыми товарищами и приятелями.       Иногда Ван трепетно сжимал синий амулет на своей груди, и со смущением ловил легкую усмешку, украшавшую губы собеседника в такие моменты. Они говорили о прошлом, политике, правителях и народной кухне, и Китай, почему-то чувствуя к маньчжуру бесконечное доверие, честно рассказал ему о своем вояже на запад, о Цинь, Японии, Ши-а, мире Златоглазых и с усмешкой отметил, что он, Маньчжурия, очень особенный человек. В ответ тот только засмеялся и повторил фразу, случайно слетевшую с губ Вана:       - "И лишь одного пощадят небеса,       Того, кто у сердца пригреет скотину".       Кажется, тебе на роду написано страдать и заниматься самопожертвованием, нет?       Ван покраснел и отхлебнул чай. Маньчжур смеялся.       - Если хочешь знать мое мнение, - он даже неосознанно подмигнул Яо. – То я в эту пургу не верю. Я скорее готов признать, что наши с тобой глаза – редкая таинственная аномалия, вроде как шесть пальцев или тугоумие у людей. А то, что мы все были странами… Ну, подумаешь!       - А что насчет того, что я становился похож на них всех?       - Если через много лет ты вдруг перестанешь быть Китаем и станешь Маньчжурией, обещаю, я признаю твою правоту и расскажу об этом всем на небесах!       Увидев, что Ван помрачнел, маньчжур засмеялся.       - Ну же, ну, не позволяй такой ерунде огорчать тебя! Ты теперь империя Цин, большая и могущественная, и должен быть тверже и мужественнее. Иди ко мне, я расскажу тебе секрет.       Китай поставил пиалу на чабань и подошел поближе к собеседнику. Тот положил ладонь на его плечо, заставив Вана паниковать с минуту, и наклонился к его уху, начав шептать, обжигая горячим, неестественным дыханием. Китай дотронулся до его лба и почувствовал, что тот пылал, словно раскаленный камень.       Услышанные слова врезались в мозг Китая, словно их не произнесли, а нацарапали тупым лезвием поверх извилин, он недоверчиво взглянул на Маньчжурию, отпрянул, вернулся на свое место и задумчиво понурил голову.       Его собеседник одним глотком допил чай и поднялся.       - Теперь ты уходишь?       - Да, пора. Спасибо за гостеприимство, хоть оно и неуместно с точки зрения человеческой морали.       - Погоди, не торопись. Зачем уходить? Ты можешь жить здесь, я тебя не прогоню.       Маньчжурия покачал головой.       - Не могу я остаться. Это не объяснить словами, но я чувствую, что должен уйти… исчезнуть.       - Но тебя ведь никто не убил, никто не отрубил твою голову, как Ши-а…       - Знаешь, о чем я думаю? Я думаю, Монголия не совсем мертв. Нельзя убить страну, даже если ты другая страна. Я уверен, что наследие его будет жить, что его потомки создадут новое государство - или уже создали, просто ты не замечаешь, не можешь связать его с тем, кого любил. А вот новой Маньчжурии никогда не быть. Моя ситуация иная, меня отзывают небеса. Вражеский меч не ломает мои шейные позвонки, со мной все иначе – просто настал мой час. И я прошу тебя, Китай, позаботься о моих людях. Может быть загробный мир и правда существует, и тогда мы встретимся с тобой в нем, и я отдам должок. Договорились?       Он приветливо кивнул, встал, и медленным шагом прошел через комнаты, вышел в сад. В лицо повело влажностью от недавно прошедшего дождя, запахом мокрой земли, крови и отчаяния, на фоне которого розовыми лотосами расцветали ароматы свободы и новой надежды. Не оборачиваясь, Маньчжурия пересек сад и замер у ворот. Ван пытливо смотрел ему в спину.       - И пусть раны на сердце никогда не заживают, - короткое прощание повисло в прохладном воздухе, и Китай почувствовал себя так, словно ушел его близкий друг. О значении последних его слов он мог лишь догадываться, и опустил глаза.       - И помни - меня звали Си-у.       Яо вздрогнул.       Впрочем, когда рослая фигура маньчжура скрылась в тумане, он все же что-то понял. Если бы раны на сердце зажили, он бы не смог сопротивляться, не смог бы улыбаться, глядя в глаза захватчику. Если бы раны зажили, он бы боялся и плакал, кричал и бился, возносил молитвы Небесам и проводил бессонные ночи над тактическими картами в бесплотных размышлениях. Но – слава богу! – сердце продолжало болеть. Он помнил Ши-а, помнил Цинь, помнил их дикую, животную натуру, их горячую, всепоглощающую любовь, и был готов снести любые испытания, пережить любую опасность, ибо все это было не новым. Раны кровоточили – но вместе с болью приходил опыт, сокровище куда более ценное, чем золотые одежды и каменные цветы.       Он развернулся и на ватных ногах пересек дом. Тысячи людей собрались на площади, взволнованно озираясь, шумя и толкая друг друга, дрожа в неизвестности, ожидая самого важного решения в их жизни, самого решающего события. Когда же на широком балконе показалась маленькая фигурка Китая, в толпе словно по волшебству воцарилась тишина. Другой, черноглазый маньчжур внимательно посмотрел на него, нетерпеливо притоптывая ногой, хмуря черные брови. Ван вдохнул полной грудью и поднял с земли треножник, в котором плескалось алое вино.       - Властью, данной мне.       Китайцы едва сдержали крик разочарования, но каждый из них, прежде чем издать звук, успел взглянуть в золотые глаза и все понять. От ран никуда не денешься, ведь они нужны. Он будет страдать вместе с ними, будет переживать ту же боль, что и его народ, но их совместные переживания, их совместные муки рано или поздно подарят им возможность восстать, взбунтоваться, защититься. Чтобы родить великий бунт нужно великое страдание. Пусть раны никогда не заживают. Пусть боль не утихнет никогда. Да здравствует империя!       - В Поднебесной власть передаю Нурхаци.