Песнь Златоглазых

      У каждого человека в жизни окружающих его и ему близких есть своя определенная роль, которую он отыгрывает, а затем спокойно уходит дальше, в никуда или же в другие жизни.       У Цинь, по мнению Вана, роль была вполне конкретная. Он считал, что златоглазая девушка (пока единственная на его памяти) была завязкой истории, которую он про себя окрестил «Песней». Отчасти рождению этого названия способствовало то, что однажды, давным-давно, он поведал все хитросплетения своих феноменальных любовий Цзао Дону, охотнику, который, поселившись во дворце, начал учиться писать и читать, и оказался чертовски способным учеником, и через несколько дней с гордостью представил Вану текст пьесы, под заглавием «Песнь Златоглазых». Поэт, чей талант Ван едва не упустил из виду (иначе бы начал учить его грамоте гораздо раньше), описал в своем труде его жизнь с Цинь, его любовь к Японии и Ивану, Ши-а, и почему-то особенно отметил тот момент, когда Китай бросили умирать в снегах, и когда они с ним встретились. Стихи (а пьеса была написана в поэзии, и, если бы ей написали музыку, могла бы стать оперой) Вану понравились, и он даже попросил себе один экземпляр и какое-то время периодически перечитывал их, но постепенно совсем забыл об этом, занятый более важными делами.       Ведь Цзао Дон спокойно умер, а Златоглазые вообще и Цинь в частности уже отыграли свою роль в его жизни.       Вернее, он так думал.       Но вскоре он понял, что Чунь Лин еще только готовилась нанести свой последний удар по его душевному равновесию и спокойствию.       Забавно, что, вопреки известной закономерности, это случилось летом, и снег не шел. А не видя снега, Ван не видел и опасности вокруг себя. Убедив свое сердце в мистической связи зимы и собственных бед, он бывал осторожен лишь среди сугробов, и совсем терял бдительность под палящим солнцем.       Это и стало его роковой ошибкой.       Лето 1894 года было очень жарким, а на кухне, где шипели кастрюли и сковородки, было вообще положительно нечем дышать. Тем не менее, Ван с упоением возился над склянками, вогом и мисками, приготовляя себе свой скромный обед и беззаботно напевая какую-то милую песенку.       Его остриженные волосы были собраны в низкий хвост, лежавший на плече, поверх узких штанов было накинуто красное ципао, а руки саднили от мозолей и мелких повреждений. Наклоняясь над кастрюлей и помешивая ее содержимое, он чуть привставал на носочки, чему только способствовали мягкие черные туфли, и забавно морщился от бившего в лицо дыма.       С момента рождения Цин Запретный Город перестал казаться ему его дворцом (пусть маньчжурские императоры и не жили в нем, как минские, но все же), а после смерти Юаньминъюаня он и вовсе перебрался в небольшой одноэтажный домик, любуясь пурпурными стенами лишь из окна кухни. Накрыв суп крышкой, он как раз бросил на сверкавший вдали дворец беглый взгляд и услышал, как кто-то стучит в дверь.       Бросив полотенце на стол, китаец бодрым шагом выбежал в прихожую, молча распахнул дверь и удивленно-обрадованно ахнул.       Япония улыбнулся.       Кику стоял немного скованно, по струнке, был одет в военный мундир, но все же Ван упрямо видел в нем того маленького мальчика, который носился по циньскому дворцу, наряженный в сто одежек, и заливисто смеялся, будто певчая птичка. И более того, то, что его руки налились молодой силой, спина гордо выпрямилась, а лицо приобрело черты самой мужественной, самой спокойной красоты, весь его образ взрослого и воспитанного человека Вану безумно нравился. Пусть личность Японии в голове Яо навсегда была запечатлена как личность его младшего брата, он был одним из тех людей, кто мог любить и выросших детей – особенно если лета вдруг обращали их в таких статных и грациозных красавцев!       - Какая чудесная неожиданность, ару!       - Извините, что без приглашения.       Китай благосклонно улыбнулся и предложил Кику войти. Тот не заставил просить себя дважды.       Они прошли в гостиную.       - Прости, я еще не доготовил ужин, ару. Не будешь против немного подождать, ару ка? Угощение непременно тебе понравится!       Япония отрицательно мотнул головой, и Ван скрылся на кухне.       Помешав пищу и уменьшив огонь, он вернулся к брату, решив не затавлять его ждать слишком долго.       - Что тебя ко мне привело, ару?       - Просто скучал.       Китай нахмурился - слишком уж неправдоподобно это звучало из уст его брата.       - Снова пришел говорить о Корее, ару? Я же объяснял, дом – не место для политики. На официальной встрече все и обсудим, ару…       Япония задумчиво на него посмотрел.       - Нет, нет, Китай. Я просто скучал, правда…       Он нервничал и мял в руках какую-то тряпку, его черные глаза были устремлены в пол. Ван усмехнулся, одним широким шагом приблизился к нему и игриво чмокнул в открытый лоб.       - Не нервничай ты так, ару. Дом старшего брата – навечно и твой дом, ару.       Япония не ответил.       - Ладно, я пойду заварю чай, ару, - Ван развернулся на пятках и направился к кухне. – Еда тоже скоро будет готова, ару. Присаживайся тут и чувствуй себя как дома, ведь ты и есть дома, ару.       Однако, судя по минутной тишине, Кику не сел. Ван услышал только звук приближающихся шагов и нечто похожее на звон меча, извлекаемого из ножен.       Почему-то стало страшно. Из раскрытого окна лилась дьявольская духота, и Китай, натянуто улыбнувшись, быстрым шагом подошел к нему и задернул тяжелые шторы. Ощущение чего-то ужасного, неотвратимо приближавшегося к нему, резко захлестнуло Китай с головой, так что он замер у зашторенного окна и тщетно пытался унять бьющееся в груди сердце. Единственными звуками, оставшимися вокруг, стали шипение кастрюль на кухне да его собственное взволнованное дыхание.       Япония стоял позади Вана, совершенно бесшумный, и Китай мог лишь надеяться, что брат занят рассматриванием фарфоровых статуэток, выставленных на полочках. В такие моменты ему сильно хотелось услышать человеческий голос, хотя бы свой, убедиться, что все в порядке, и что он по-прежнему жив.       Слова повисали в духоте как конденсат от пара.       - Духота страшная, да, ару?       Звук человеческой речи печально ласкал слух, но Япония не торопился подавать голос. Китай передернул плечами.       - Так, Кику…       Вместо ответа его тело пронзила сильная боль, и, разжав сжимавшие шторы пальцы, Ван резко обернулся. В руках у Японии была оголенная катана, с лезвия которой стекала темно-бардовая кровь. Было ужасно больно, и еще более неясно. Осознание того, что он был ранен, доходило медленно, сперва все мысли вытеснила боль, а затем – отчаяние и ужас. Ноги как-то не вовремя стали ватными.       - За что? – вырвалось у Вана, он протянул руки к плечам брата, пытаясь схватиться, найти в его фигуре опору и поддержку, лишь благодаря ему удержаться стоя, но не успел, схватил пальцами воздух и упал навзничь.       «Теперь ужин точно сгорит», - подумал Китай, и провалился в обморок.