Песнь Златоглазых

      Давным-давно он заплатил довольно большие деньги за украшение потолка его маленького домика резьбой по дереву. В гостиной трудолюбивый мастер изобразил сцены из любимого китайского спектакля, который тот довольно часто ходил смотреть во времена эпохи Сун: бедная, но неизменно очаровательная девушка любит подающего надежды студента, но между ними встает непреодолимая стена – его работа, которую он вынужден ставить превыше всего. Сейчас эти древесные картинки словно ожили, пустились в пляс, начали смеяться и произносить на зубок заученный текст, словно стали живыми актерами в театре. И почему-то, глядя на расплывающиеся перед глазами изображения людей, Китай вдруг вспомнил стихотворения бессмертного гения поэзии Ли Бо, и даже прошептал одно из них вслух, сам за собой не замечая: Вижу белую цаплю на тихой осенней реке, Словно иней, слетела и плавает там вдалеке. Загрустила душа моя, сердце – в глубокой тоске. Одиноко стою на песчаном пустом островке*       Звук его собственного голоса, слабого и болезненного, но по-прежнему живого и звучащего в душной тишине, вдруг резко вырвал Китай из забытья. Ван вздрогнул, боль прошлась по всему его телу, и, оторвав от пола руку, он увидел, что его одежда и кожа полностью в крови. Голова гудела.       Хотя каждое движение отдавалось дикой болью, Ван все же заставил себя напрячься и подняться на ноги. Ковер был безнадежно испорчен, но он не особенно это замечал, поскольку вместо него Китай видел лишь неразборчивое, расплывчатое бурое пятно, и толком осознать масштабы трагедии был не в состоянии. Весь мир потерял четкость и форму, превратился в нелепые кляксы, и Ван зажмурился, надеясь, что это немного улучшит его состояние. Дышать было решительно нечем.       Ему вдруг нестерпимо захотелось глотнуть свежего воздуха. Он мог совершать лишь короткие, шумные вдохи, спина болела. Покачиваясь, словно барышня с ножками-лотосами, он дополз до зашторенного окна, повис на тяжелых гардинах, и, вложив в свои руки всю оставшуюся в его жалком тельце силу, раздвинул их.       Увиденное подкосило его настолько, что, если бы он не продолжал держаться за шторы, то наверняка упал бы.       За окном были горы.       Армия, закованная в золотые доспехи, схлестнулась с армией, одетой во все черное. Вместо Запретного Города перед глазами Китая предстало огромное поле, на котором развернулась грандиозная битва, окруженное серыми пиками, и небо так же было серым, и земля тряслась от ударов тысяч ног. Яо явственно чувствовал запах крови, слышал стоны умирающих и раненых, крики живых, бросавшихся в бой. Божественные войска схлестнулись в горячем сражении, и текла кровь, и воздух сотрясался от предсмертных стонов, а Ван смотрел на это, распахнув золотые глаза и не в силах отвести взгляд. Люди, одетые в золото, все как один были черноволосыми, и почему-то Китай знал, какая еще черта внешности объединяет их.       Казалось, дьявольская битва длилась месяцы, и месяцы же Ван смотрел на нее, не сходя с места, хотя на деле прошла лишь пара минут. Черные люди истребляли золотых, приближаясь все ближе к пурпурным крепостным стенам, с которых взирал испуганный, изнуренный долгой осадой гарнизон, а в небе над кровавым полем витала огромная, смердящая птица с человеческим лицом, кричащая сальные, уродливые песни.       Вскоре, прямо на глазах Китая, золотая армия полегла. Ван слышал торжествующий клич черноглазых, видел, как содрогались под их напором городские ворота, как бежали мирные жители и прятали детей по подвалам и чердакам. Его руки одеревенели, голова опустела, а глаза жадно пожирали каждое мгновение этого слишком правдоподобного спектакля, этого сна наяву.       Наконец он заметил среди кучи трупов на боевом поле неясное движение. Некий человек поднимался на гору мертвых златоглазых, и огненные его одежды пылали, словно факел в холодной ночи, и звезды на его пальцах были ярче Киносуры. Добравшись до вершины, он посмотрел на Вана, и тот без всякого удивления увидел, что его глаза были желтыми.       Их взгляды встретились. Мгновение они молча взирали друг на друга, а затем вспышка яркой боли разнеслась по голове Китая, он зажмурился и застонал, а когда открыл глаза, то увидел лишь знакомый вполне земной дворец и заходящее солнце, ласкавшее мирно засыпающие крыши Пекина. В лицо повеяло прохладой.       За спиной он ощутил чье-то присутствие.