Песнь Златоглазых

      Ван вжимался в стену, рыдал и рвал волосы на своей голове. Шторы медленно покачивались на ветру, спина болела, но он уже знал — смерти не будет. Смерти не будет. То, что с ним произошло, куда страшнее.       Серьезно, лучше бы смерть. Смерть означает вечное спокойствие и вечное отсутствие проблем, Смерть означает чистоту разума и тела. Он не верил в загробный мир, он верил что там нет ничего, что за гробовой доской лишь пустота и неощутимый белый ветер. Япония, пришедший, чтобы убить его, видимо, оказался недостаточно добрым и милосердным, чтобы сделать это. Неблагодарный щенок, бездушная скотина!.. Мерзкая, жестокая тварь!       Разве он плохо ухаживал за ним? Разве он не любил его? Разве все эти годы он не прощал ему притязания на Корею, пиратство японцев в его прибрежных водах, его собственную надменность и невежливость? Разве за годы самой нежной, самой трепетной братской к нему любви Китай не заслужил — уже даже не помилования — а просто смерти?! Почему Япония не пронзил его насквозь, не отрубил ему голову, зачем, зачем был нужен этот роковой удар в спину?       Почему, черт возьми, он его не убил?!       Ван вытер слезы рукавом окровавленного ципао, размазав кровь по лицу, и поднял глаза. Что ж, видение не рассеялось. Видение не ушло. Видение было живо.       Видение было.       Когда он увидел ее, то подумал, что сошел с ума. Первой мыслью было наложить на себя руки — но у него не было сил даже для этого. Из рваной раны на спине постепенно утекала его никчемная, грязная, никем, казалось, не ценимая жизнь, а разум уже давно покинул истерзанное тело. Ему не хотелось, чтобы его видели таким, не хотелось, чтобы его спасли и защитили. Когда-то в минуты отчаяния он звал Россию — но сейчас совершенно не хотел, чтобы Ваня видел его — окровавленного, заплаканного, вперившего пустой взгляд в голую стену.       Он был в том состоянии, когда разум говорит одно, а зрение — другое. Он понимал всю нереальность происходящего, понимал, что златоволосая девушка, создающая аметисты — лишь сон, а кровавая бойня под окном — лишь галлюцинация. Но то, что было перед ним, переходило все рамки, ядовитыми шипами вгрызалось в едва бьющееся сердце, разрывало на мельчайшие лоскутки его душу. Как жить с этим, он не знал. Лучше бы, лучше бы Япония убил его!       Убейте его!..       Но все же надо успокоиться. Надо взять себя в руки. Надо говорить, ведь если он говорит, значит, он живет.       Ван открыл рот и издал протяжный, глухой стон. К сожалению, ничего не изменилось. Он простонал снова. Никто не слышал, никто не приходил. Он был один и не один одновременно.       Ее ноги не потеряли былой стройности, бедра, которые он так часто хватал в пылу страсти, были все так же мягки и округлы, талия была перехвачена любимым тонким пояском, а молодая, налитая юностью грудь смотрела вверх. Длинные волосы спускались по узким, но сильным плечам, натруженные руки кочевника упирались в точеные бока, кукольное личико не напоминало маску покойника, наоборот, было, кажется, даже более живым, чем когда она была живой.       Чунь Лин смотрела на него, сидя на кресле, склонив головку на бок, и о чем-то думала. Китай снова заплакал.       — Я сошел с ума, — на удивление, из его груди вдруг вырвался не стон, а вполне членораздельные слова. Цинь встрепенулась, и ее губы растянулись в улыбке.       — О, признаться, я тоже так сперва подумала, увидев то, что с вами стало. Вы, кажется, совершенно не были рады меня видеть!       Ван рассмеялся.       — Уходи. Оставь меня.       Она тоже улыбнулась.       — Прогоняете меня, как в первую брачную ночь, господин.       — Я хочу жить!!!       — Тогда вам явно стоит что-то сделать с дырой в спине. Хотите, я позову кого-нибудь на помощь?       Усмешка переросла в безумный смех. Ван хохотал, захлебываясь кровью, трясясь, будто в эпилептическом припадке, разрывая ногтями себе грудь, а следом снова начал давиться в слезах.       — Уходи. Оставь меня. Уйди. Уйди!!!       Он сорвался на крик, даже визг, будто свинья, вскочил, потерял равновесие, и упал прямо на руки невесть как оказавшейся подле него Цинь. То, что она смогла поймать его, заставило едва бьющееся его сердце замереть.       — Как... Ты?..       Лин дотащила его до кресла и мягко усадила. Ван посмотрел на нее, и увидел, что лоскуток его ципао остался в ее руках, а под рукавом зияла дыра.       — Ну что ж, немудрено, что вы думаете, что я — галлюцинация. Я ведь умерла очень много лет назад, хи-хи. Вот только я реальна, господин, очень реальна. Я докажу.       Она вдруг поцеловала его, и этот поцелуй был правдой. Китай чувствовал ее губы на своих, чувствовал ее маленький язык в своем рту, но все равно не мог поверить, что его жена воскресла. Цинь заглянула в его глаза, поняла, что он не поверил ей, что он не в состоянии думать и осознавать, и со вздохом поднялась.       — Будет плохо, если ты умрешь сейчас.       — Уходи, уходи, уходи, уходи!       Китаю продолжало казаться, что он сошел с ума, что все вокруг – сон. Он вцепился руками в свою голову, согнулся в три погибели, и продолжал, как завороженный, повторять одно лишь только «уходи», рыдая, сплевывая поступавшую в рот кровь, и качаясь, как безумец.       Цинь покачала головой. Она хотела обнять своего господина, прижать его к своей груди и поцеловать, но, стоило ей протянуть руки, как громкий женский крик оглушил ее.       Служанка, приходящая каждую неделю, чтобы вымыть полы, ворвалась в гостиную, но увидела лишь заляпанные кровью стены и пол, и Китай, сидящий в окровавленном кресле, прижимавший руки к голове, и монотонно повторяющий одно слово, весь мокрый от крови и слез, и глаза его были лишены даже тени рассудка.       В тот день Ван поседел.