Песнь Златоглазых

      — Думаете, он защитит вас? Думаете, сможете спрятаться за его спиной, скрыться от меня?!       Цинь бесновала. Она нависала над кроватью, не касаясь пола ногами, сверкала глазами и впивалась ногтями в ладони, но не чувствовала боли.       — Думаете, рядом с ним безопасно? Но знайте, господин, что все наоборот, что лучше бы вы были один. Я сильная, я очень сильная, я могу такое, что вы и представить себе не способны.       Она резко махнула рукой в сторону, словно отгоняя назойливую муху. Откуда-то со стороны закрытого на щеколду окна налетел порыв ветра и задул единственную свечу, освещавшую спальню. Мигом стало темно, настолько, что Китай перестал видеть шкаф у стены напротив, и лишь только светящееся потусторонним светом лицо его жены было отчетливо различимо на фоне черной пелены.       Стало страшно, совсем так же, как когда еще будучи ребенком он убегал от чего-то отвратительного в лесу. Ван попытался прижаться к боку сладко спящего Ивана, чем вызвал румянец гнева на щеки Цинь.       Она вновь заговорила.       — Я могу многое, господин Ван. Задуть свечу — пустяк. Заставить шкаф упасть на вас и навсегда унести вашу жизнь — проще простого.       Однако, она этого не делала, и ее тихий голос растворялся в ночи. Ван прикрыл глаза и подумал, что сможет уснуть, несмотря на угрозы призрака жены, но она не сдавалась, но она не хотела давать ему свободу от себя.       — Но самое страшное: я могу завладеть телом любого человека. Я могу завладеть вашим любовником и заставить его насиловать вас до тех пор, пока вы не умрете от боли и кровопотери, или же сделать так, чтобы он избил вас, а потом, когда я покинула его тело, сошел с ума от горя, оплакивая ваш изуродованный труп. Нравится?..       Ван распахнул глаза. Цинь стояла на четвереньках на кровати и медленно приближалась к лицу России. Китай впился пальцами в его руку.       — Не смей!       Он шептал, почти шипел, но она не слушалась. Она ползла, медленно покачивая бедрами, протягивая белым светом сияющую в темноте руку и злобно улыбалась.       — Достаточно дотронуться пальцами до губ, и я овладею его телом, и тогда вы поймете, что лучше бы вы были один…       Ван впал в оцепенение. Он знал, что должен помешать ей, но не знал, что он может, а дикий, пришедший из далекого детства страх перед опасными и непонятными силами сковывал все его тело и заставлял лишь нервно впиваться ногтями в любимую кожу, надеясь, что Иван проснется, и этот кошмар завершился. Но тот не просыпался.       Лин достигла своей цели. Нависнув над Россией, так, что ее волосы касались его щек, она дотронулась кончиками пальцев до его губ и вдруг завизжала, отлетела в сторону и в ужасе затряслась.       Ван удивленно посмотрел на нее, приподнявшись на локтях. Цинь тихо стонала, вжимаясь в стену и взволнованно дуя на руку, почувствовала на себе взгляд Китая, взглянула в ответ, и показала ему свои пальцы.       Кожа обратилась в черные струпья, покрытые крупными, водянистыми пузырями. Особенно пострадали подушечки – то, чем она коснулась губ Ивана. Должно быть, это было очень больно.       — Третья степень, — констатировал Ван, и вдруг спохватился. — Но почему?       Он бросился ощупывать губы России, но они не были горячее, чем у обычного здорового человека, и Китай мог спокойно их поглаживать и пощипывать, чем вызвал у Ивана нежную полуулыбку.       Лин отвернулась к стене.       — Это потому, что он защищен, а я об этом не знала. Он носит на груди то, что не позволяет мне дотрагиваться до него.       Ван, не церемонясь, задрал рубаху России, и увидел небольшой христианский крест, подвешенный на шею на золотой цепочке. Стало смешно. Она не смогла захватить Ванечку из-за нательного крестика?..       Вернув одежду на место, Китай почувствовал сильную слабость и опустил голову на плечо Ивана.       — Тебе больно?       — …Меньше, чем тебе. Я в порядке. Спите, господин.       Она встала, подошла к кровати и здоровой рукой накрыла его одеялом. Ван опустил отяжелевшие веки и вскоре провалился в сон, а Лин наклонилась к нему и вдруг дотронулась пальцами до его губ.