Песнь Златоглазых

      Ван кусал губы, обнимал сильное тело над собой ногами и надрывисто дышал. Иван сопел над ним, совершая рваные и несдержанные толчки внутрь, почти нежно придерживая раненого человека за спину. Выходя почти полностью, он снова вгонял член до упора, и иногда ему даже приходилось помогать себе одной рукой. Худое, слабое тело, лежавшее под ним, было похоже на фарфоровую куклу, и Россия упивался мыслью о том, что может сделать ей ужасно больно, если захочет.       Но он не хотел.       Ван приоткрыл мутные от усталости золотые глаза, взглянул куда-то в сторону. Там, прижавшись щекой к ножке стола, сидела бледная и растрепанная Цинь, таращившая глаза на кровать. По ее снежно-белым щекам текли крупные, как жемчуг, слезы.       Ван сильнее сжал любовника ногами, зажмурился, ответил на неловкий и требовательный поцелуй так же неловко и даже немного нехотя. Иван этого не заметил, оторвался, и скользнул руками по груди со вставшими коричневыми сосками, по плоскому животу, сейчас дрожащему от тяжелого дыхания, и обхватил ладонью твердый член.       Ван пытался сосредоточиться на сексе, но звук плача Лин, доносившийся до его воспаленного мозга, не давал покоя.       Россия ахнул, зарычал, кончил. На его лице расплылось удовлетворение, чувственные губы растянулись в легкой улыбке, он чмокнул любовника в щеку и упал рядом, почти сразу же засопев.       Ван свел ноги, чувствуя, как болезненно хрустят суставы, убрал волосы со влажного лба, взглянул на Цинь. Она ревела, уткнувшись носом в колени.       — Лин…       — Господин, господин, господин…       Опершись рукой на кровать, Ван сел, вздрогнув от боли, пронзившей тело.       — Лин…       — Господин, как вы в этом оказались? Один нападает на вас, другой берет вас, словно вы девочка, а ведь вы даже не женаты, ведь он лишь пользуется вами. Хватает ваши белые бедра грязными руками, разводит ваши стройные ноги, засыпает, когда вы еще возбуждены.       Ван вздохнул, прикрывая напряженный член одеялом.       — Но мне хорошо с ним. Правда хорошо.       Она подняла красные заплаканные глаза.       — Любите его, да?       Ван кивнул. Лин стерла слезы со щек кулаком и поднялась.       — Любите… А ведь вы сломали мне жизнь. Я носила вашего ребенка. Я любила вас. Вы были моим воздухом. Моим смыслом. Моим всем. Я не спала ночами, и все ждала, что вы покажетесь за балдахином моей кровати, или смотрела на то, как вы спали, запрещала слугам будить вас, целовала разомкнутые губы и вслушивалась в мерное, любимое, родное дыхание…       Она отвернулась и зашагала прочь. Ее голова была опущена, поднятые плечи дрожали, сутулая спина и руки, которыми она сама себя обнимала, говорили о том, что девичье сердце сейчас не просто обливается кровью, а кричит, страдает, бьется в отчаянии. Ван, хоть и не был девушкой, но хорошо знал это чувство.       Он посмотрел в окно.       Россия перевернулся на другой бок.       Цинь дотронулась до ручки двери.       — Я всегда тебя любил.       Она вскрикнула и обернулась, с ужасом глядя на Вана. Китай улыбнулся и посмотрел на нее блестящими от чувств глазами.       — Всегда любил. Рим приказал своим девушкам соблазнить меня, но я закричал и потребовал, чтобы они отпустили меня. «Никто из вас, женщин, не дотронется меня, кроме моей жены!». «Где же твоя жена?», — спросил Рим. «Мертва», — ответил я. «Замечательно. Тогда я покажу тебе то, чем можно заполнить твое пустое сердце».       Цинь подошла к постели.       — Господин?       — Их было много. Сотни. Нет, тысячи! Я ложился под каждого, кто просил. Я рыдал в подушку, думая о том, что для тебя это была такая же боль, вспоминая, как ты плакала в первые месяцы своей беременности, как тебя тошнило, но с какой нежностью ты все равно смотрела на меня, хотя я и был виновником твоих страданий. Монголия влюбился в меня, причинял мне боль, и я думал, что ты переживала то же самое, что я так же больно хватал тебя за волосы и оставлял синяки на бедрах, что я так же плохо обращался с тобой.       — Вы никогда этого не делали.       — Но потом Монголия стал вторым, кому я открыл свое сердце. Любил ли я Рим? Может быть, но я точно знаю, что он меня не любил. Любил забавляться со мной – да, любил мое худое и никем ранее не использованное тело — тоже да, но меня?.. Вряд ли. Монгольская Империя показал мне, что такое любовь мужчины. Россия очень похож на него, как две капли воды, хотя и старается всеми силами избегать этого сходства. Я люблю его потому, что мое сердце замирает, когда он рядом. Потому, что он мне дорог. Потому, что он прекрасен. Но, несмотря на то, чему учил Рим, не потому, что он мужчина.       — Но вы любите меня?       — Ты навсегда останешься единственной женщиной, которую я буду любить. Единственной женщиной, которая коснется меня. Единственной, чьих губ я не буду избегать.       Цинь приблизилась. Ван провел пальцем по влажным ресницам, игриво подул ей в лицо и мягко, ласково поцеловал, содрогаясь от того, насколько реалистичными и теплыми были эти губы.       — Яо? — сиплый и сонный голос России острой спицей впился в тишину комнаты.       — Ваня… Да? — Ван обернулся. Мужчина лежал, открыв сонные глаза, закинув руку под голову, и взволнованно смотрел на любовника.       — Что ты делаешь?       — Мы помирились.       — С кем?       — С моей женой.       — Яо, ласточка, что происходит?       Ван взглянул на красную и взволнованную Цинь, затем на совсем проснувшегося и испуганного Ваню, и рассмеялся.       — Ничего, дорогой. Спи спокойно. Я хочу выпить воды.       — Ты ранен, ты не можешь идти сам!       — Тогда, может, ты сходишь для меня?       Россия молча поднялся и вышел из комнаты, даже не пытаясь воспротивиться. Цинь свернулась калачиком у ног Вана.       — Значит, вы любите меня?       — Люблю       — Это хорошо. Обещаю, господин Ван. Вместе мы станем сильнее.       Уставшая от плача, она заснула. Ван поднял локон длинных черных волос и прижал к губам.