Песнь Златоглазых

      В жизни Китая незаметно начался период, когда каждый год длился один день, и он даже не мог толком вспомнить, что было вчера.       Вскоре стало понятно, что шрам не зарастет, а в 1895 году Ли Хунчжан прислал ему личное письмо, в котором перечислил итоги братоубийственной войны. Японцев на пути к победе не остановили ни снег, ни холера, и лишь ловкость Хунчжана спасла Китай от окончательного и позорного разгрома. Ван проткнул на карте дыру вместо города Симоносеки, едва не разгромил комнату во дворце, но Цыси, раздосадованная не менее, чем он, успокоила его хорошей пощечиной.       А ночью его успокаивала Цинь.       Дальнейшие события больно прошлись по сердцу Яо, но он мог лишь смотреть на то, как Европа разделяла его земли, словно именинный торт. Иван при встрече не поднимал глаза и мял платок, только ляпнул «это для защиты от Людвига, Яо», и убежал. Цинь чувствовала себя победительницей, она понимала, что теперь Ван один.       Совсем один.       Императрице Цыси он перестал доверять окончательно. Ван лично знал Кан Ювэя и читал его «Меморандум», но никогда не выступал за отказ от монархии, ибо боялся падения императора, как своего собственного, хотя люди и разубеждали его. Император Гуансюй был его другом, хотя Ван и не хотел ориентироваться на Англию и Японию, как сторонники того, ибо всей душой ненавидел их. Вместе с Кан Ювеем и Гуансюем он проводил долгие и горячие беседы, во время которых Лин сидела у его ног, и он нередко озвучивал то, что она говорила. За годы, проведенные с нею, он научился не показывать окружающим того, что видел ее, что она жива, осязаема, рядом. Рана на спине открывалась примерно раз в три месяца, и это всегда знаменовало что-нибудь очень плохое.       Хотя, справедливости ради надо сказать, что хорошего в жизни Яо происходило немного.       Он видел, как Цыси казнила реформаторов, и накричал на нее. За это Вана сослали в небольшой маньчжурский городок, сильно пострадавший от войны с Японией, желая упрятать подальше, но Яо это было на руку. Он знал, что этим поступком Цыси поднимет в народе еще большее недовольство, помнил, что, несмотря ни на что, он всегда был близок к людям и оставался неизменным братом всех китайцев. В стране медленно нарастало восстание, то самое восстание, которое родилось в тот день, когда Яо последний раз произнес свое «властью, данной мне».       Он жалел, что не мог сражаться на стороне ихэтуаней, но последние всегда знали, что дом Златоглазого может стать отличным местом, чтобы переночевать, для любого восставшего. По ночам Ван рассказывал им истории о героях Поднебесной, а они ему — о том, какая уродливая гражданская война бесновала в стране.       Но восстание ихэтуаней пало, Китай ждала новая контрибуция, центр Поднебесной взяли под контроль иностранцы. Ван слышал, что Россия просил найти его, и спешно бежал в соседний, еще более маленький город, вместе с кучкой друзей и сторонников, не желая видеть никого из бессмертных. По ночам он по-прежнему рассказывал о прошлом, а Цинь нашептывала ему о том, что грядет революция.       Ван улыбался и верил.       На 73 году жизни умерла Цыси — Вану эту новость принесли через год после самого события. Едва бросив взгляд на короткое письмо, он смотрел в распахнутое окно, считал звезды на ночном небе, и чувствовал холодную пустоту в сердце.       Цыси могла умереть. Она могла совершить кучу ошибок, разорить Поднебесную, оставить после себя пустые города и ослабленных людей, а затем просто умереть. А он, он всегда должен был сражаться, всегда должен был расхлебывать густую кашу нереализованных женских и мужских амбиций. Он не мог просто уйти, набросить шелковую петлю на ветвь вишни и повиснуть под ней безвольным мешком, перерезать себе горло, кинуться с моста в реку — и умереть. И пусть даже всех тех, кто отказывался от жизни, ждал какой-нибудь ад — это все равно был ад там, за границей света. Ван же горел в аду здесь, на земле.       Ван мечтал о смерти.       Дрожащими руками он открыл ящик стола, вынул маленькую коробочку. Он никогда не понимал наркоманов. Он не понимал, насколько слабым и глупым должен быть человек, чтобы пытаться скрыть свои проблемы в дыме наркотика. Никогда не понимал, как можно тянуться за запрещенным веществом в обход законов родины, зная, что каждый вдох способен убить в тебе человека. Никогда, никогда он этого не понимал, всегда, всегда он ненавидел Англию, принесшего чертов опиум в Поднебесную.       Открыл коробочку. Скрутил. Зажег от пламени свечи.       Понял.       Цинь остановилась рядом.       — Какой же вы слабый.       Ван молча затянулся, выпустил струйку дыма. Она скрестила руки на груди.       — Неужели вы вот так?..       Ван курил нервно, стараясь вобрать в себя как можно больше дыма. Цыси ушла. Все ушли. Он остался.       — Вот так просто проявите свою слабость?       Он ждал, что чувства притупятся. Тревога уйдет, гнев и отчаяние затухнут, останется только спокойствие и, может быть, вожделенная пустота, слаще которой не было ничего в мире.       Да, он понимал наркоманов.       Продолжая затягиваться, прошел к постели, лег.       Он ничего не хотел, ни что не привлекало его внимание, он ни о чем не думал. Цинь ходила вокруг и что-то говорила, но он не слушал. Блаженное спокойствие и довольство заполнили его тело, дыхание выровнялось, зрачки сузились. Ничто не занимало его боле, ничто не было важно. Он был спокоен, равнодушен, и лишь лениво рассматривал потолок.       Хотелось, чтобы это состояние никогда не проходило. Хотелось остаться так навсегда. Хотелось навечно сохранить пустоту в голове и на сердце.       …Цинь смотрела на него с осуждением. Он улыбнулся, поднялся с постели, и потрепал ее по волосам. Она смотрела ему вслед, наблюдала за тем, как он собирал вещи, чтобы вернуться в столицу, и молчала. Ван тоже молчал, теперь хорошо зная, что спасение есть.       Он курил примерно раз в неделю.       10 октября 1911 года началось восстание. Учань был в руках повстанцев. Ван распахнул окно в своей комнате и глубоко, со свистом вздохнул. Он понимал, что конец близок, понимал, что Поднебесная как Империя должна перестать существовать — и боялся этого. В его душе сражались два дракона — любовь к Империи и любовь к ее людям. Поэтому, глядя на серое осеннее небо, Китай не знал, что делать. Руки сами потянулись к коробочке с опиумом.       Цинь подошла сзади и положила ладони на его плечи.       — Вы сомневаетесь.       — Я не знаю, как поступить.       — Ответьте мне на один вопрос.       — Лин?       — Вы — Народ, или вы — Император?       Ван улыбнулся и согласно кивнул.       — Я — народ.       12 февраля 1912 года родилась Китайская республика.